Виктор Робертович Лебедев 
Летящий вдаль

Метро – 

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=11946291
«Летящий вдаль»: Издательство АСТ; М.; 2015
ISBN 978-5-17-093972-5
Аннотация

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Попробуй выжить, когда на тебя объявлена охота, а в союзниках у тебя только два колеса и порывистый ветер! И счет жизни идет не на секунды, а на намотанные километры, приближающие тебя к конечной цели, результат которой, как ни крути, – смерть.
Немногие решаются бросить вызов поверхности. Но каковы же истинные мотивы одинокого байкера, превратившегося в новую легенду постъядерного мира 2033 года? Можно ли дважды войти в одну и ту же воду? И возможно ли убежать от прошлого?

Виктор Робертович Лебедев
Летящий вдаль

© Д.А. Глуховский, 2015
© В.Р. Лебедев, 2015
© ООО «Издательство АСТ», 2015

Вместо пролога

На станции Орехово, незадолго до отправления Олега Немова и его группы в экспедицию в бункер заброшенной войсковой части в Бирюлево 

Василий Петрович, комендант станции Орехово, а по совместительству – главный местный сказочник, улыбался. Он любил тихие вечера, посиделки с детворой у костра возле северных гермоворот, когда в углях потрескивает печеная картошечка, аромат разносится по станции, а на него, словно мотыльки на огонь, слетаются мальчишки и девчонки, предвкушая захватывающие истории коменданта под хорошее угощение. Байки Василия Петровича пользовались популярностью, иной раз и взрослые заходили послушать, так складно он рассказывал. Да и отвлечься от трудовых будней не мешало, позабыть хоть на время о тяготах, испытаниях и непростом существовании под землей.
Вот и сейчас, когда подготовка к предстоящему походу почти закончена, нелишне было немного расслабиться. А отдушину комендант находил в детях.
– Глаза у него – что раскаленные уголья, – Василий Петрович указал на затухающий костерок. – В такие заглянешь, и будто душу обожжешь, такой там жар нестерпимый. С ним вообще лучше на дороге не пересекаться – в лучшем случае калекой останешься. Говорят даже, что он – предвестник Апокалипсиса. Повстречали его как-то на МКАДе, аккурат накануне Судного дня, а на следующий день мира-то и не стало.
– Так он человек или призрак? – с содроганием в голосе спросила Машенька.
– А шут его знает. Когда-то человеком был. А потом за предсказания прокляли его люди, изгнали из общества своего, запретив даже приближаться к ним. А чтобы неповадно было, выжгли каленым железом на спине страшное клеймо. С тех пор зол он на люд, мстит им. Кто знает, может, и впрямь сделку с дьяволом заключил. Во всяком случае, те немногие свидетели, которые выжили после встречи, потом рассказывали, трясясь от страха, что шлейф за ним огненный развевается, а руки цепями опутаны, и прикован он ими к байку своему – мотоциклу, значит. А у свидетелей волосы, брови да одежда опалены оказались, – сложно не поверить. Да и трястись так можно только от страха первобытного, перед чем-то необъяснимым, мистическим, поистине жутким.
– А что сейчас с теми, кто его повидал и выжил? – спросил мальчик из второго ряда слушателей.
– Кто с ума сошел и отправился искать вечное пристанище наверху, в объятиях радиации, кто с собой покончил. А одного нашли с выжженными глазами и остывшими угольками в глазницах, но еще живого. Того из сострадания пристрелили.
– А где это случилось?
– В основном в Ясеневской общине, но встречали его по всей Москве. Караванщики рассказывали. А на Ясенево местные рейдеры пытались изловить его или развеять слух о существовании байкера, но все их попытки были обречены на неудачу. Не дался им в руки призрак, только обжигающий огненный шлейф, словно издеваясь, махал им на прощание. А догнать его оказалось не под силу – слишком быстр, зверюга.
Но есть люди, которые считают его обычным человеком с тяжелой судьбой. А окрысился он на людей потому, что от рук рейдеров погибли его жена и ребенок. Вот и мстит байкер с той поры всем без разбору. И нет конца его ненависти.
– А вы как думаете, Василий Петрович?
– Я? – комендант потер лоб, поморщился. – Скажу так: есть в нашей жизни место необычному, необъяснимому, странному и пугающему. А правда – она где-то посередине… Ну ладно, ребятки, на сегодня со сказками покончено. И так засиделись что-то. Ну-ка быстро по койкам!
Детвора нехотя потянулась к своим палаткам.

В кабаке на станции Печатники 

– Слышь, Плесень, нацеди-ка мне своей браги. Башка с похмелухи раскалывается.
Дородный мужчина за стойкой кинул быстрый взгляд, но отвечать на грубое обращение не стал – когда не знаешь, кто перед тобой, лучше попридержать язык. Ответить всегда успеется. Да и Плесенью его, по правде говоря, звали многие, и было за что – на бритой голове бармена красовалась серая, с неровными краями отметина, смахивающая аккурат на пятно плесени на сырой стене. Но одно дело знакомые или товарищи старые, а другое…
– Слышь, – видимо, все разговоры собеседник начинал с этого словечка, – а ты не в курсе, тут на станции один тип залетный не появлялся?
В метро давно ходила поговорка: кто владеет кабаком, тот владеет информацией. А где еще можно узнать свежие новости? Через подобные забегаловки проходили десятки людей, под алкогольными парами выбалтывались различные секреты, которые следовало держать за зубами, в кабаках совершались сделки, клиенты находили заказчиков, да даже ничем не примечательный разговор для одного обывателя становился кладезью полезной информации для другого. В общем, хочешь узнать последние новости – ищи место, где с глухим стуком встречаются разномастные кружки, а пьяный гомон слышен на десятки шагов вокруг. Ну а если ты владелец всеми уважаемого и почитаемого заведения, а при этом еще и неглупый парень, то дополнительный заработок, считай, у тебя в кармане. Покупатель всегда находится – информация в любое время ценилась превыше всего. Вот и еще одна не потерявшая актуальность поговорка из прежней жизни: кто владеет информацией, владеет миром.
– Что за тип? – выдержав небольшую паузу, оглядевшись по сторонам и понизив голос, спросил бармен.
– Такого сложно не заметить, уж слишком он приметен. Ты, я вижу, человек немолодой, помнишь еще то время, сразу поймешь. – Собеседник многозначительно поднял палец к потолку. Палец был кривой, видимо, не раз его ломали, пытаясь получить ценную информацию. Опять эта информация!
– Приметы скажешь? Или думаешь, я мысли могу читать? – даже у осторожного бармена терпение может быть на исходе, тем более, когда клиент явно считает его за дурака. Или сам дурак.
Собеседник поморщился – тон Плесени ему явно не понравился. Но информация была важнее, а если что, поставить на место бармена всегда успеется.
– Байкер не появлялся здесь случайно? – Прямой вопрос, наконец, прозвучал. – Надеюсь, не надо объяснять, что это за зверь и с чем его едят?
Бармен кивнул, не переставая натирать потемневшую жестяную кружку сомнительной чистоты тряпкой. Представитель санэпидстанции, если бы он мог случайно оказаться здесь, поседел бы вмиг от ужаса. К счастью для одних и к сожалению для других, подобный класс людей давно вывелся.
– Много здесь людей ходит, всех и не упомнишь, – протянул бармен, мельком поглядев на беспокойные руки сидящего напротив за импровизированной стойкой, сколоченной из остатков мебели. Руки не предвещали ничего хорошего. Уж бармен-то за свою жизнь столько их повидал, научился разбираться. Руки убийцы, не иначе. Тем не менее Плесень, сглотнув слюну и скрыв беспокойство за привычным натиранием кружек, продолжил: – Бывает, за день не одна сотня. Всем подай, принеси, налей. Не всегда человека разглядишь в такой суете.
Первое впечатление часто обманчиво. Вертлявый неприметный собеседник с жиденькими волосами и руками убийцы недобро улыбался, а огромный как шкаф бармен с пальцами-сардельками вращал в руках кружки одну за одной. Но именно этой махине приходилось потеть и волноваться под ледяным взглядом худенького мужичка. Было в этом что-то комичное.
Минута молчания тянулась неприлично долго, затем клиент хмыкнул, улыбнулся еще шире, обнажая неровные обломанные зубы. Атмосфера немного разрядилась. По столешнице гулко прогремели патроны. Пять щелчков – пять патронов. Плесень проявил чудеса ловкости – еще не успел стихнуть звук, а самые популярные в две тысячи тридцать третьем году дензнаки исчезли, будто их и не было.
– Припоминаю, – бармен выдохнул сильнее, чем следовало. Вздох облегчения не скроешь, если не знаком хотя бы с актерским мастерством «для чайников». Факт не остался незамеченным таким бывалым и ушлым клиентом. – Был здесь вчера такой.
Клиент нахмурился. За щедрую плату можно бы и побольше информации предоставить, а тут словно клещами приходится вытягивать. Вот бы сейчас сюда настоящие клещи, да еще парочку особых инструментов, да комнатку со звукоизоляцией – пары минут бы хватило вызнать все, что необходимо. Нет, бармен определенно бесил все сильнее.
– Это все , что ты можешь мне сказать?
Слова, произнесенные с нажимом и нескрываемыми нотками раздражения, подействовали – бармен поспешно закивал.
– Говорят, его Веденеев вызывал. Дело какое-то у них. С Полисом связано. Но это все, что я знаю. Ко мне байкер не заходил, и, насколько я понимаю, больше ни с кем на станции не общался. Иначе мне было бы известно больше.
– Тогда откуда знаешь, что он вообще на станции был?
– Один человек верный рассказал, что смог услышать… Нет, имя его я тебе не скажу, и плата не поможет, – сказал и немного отодвинулся от собеседника – осторожность с незнакомцами нужна.
Клиента совсем не интересовал информатор – вряд ли тот будет знать больше. А начальник управления безопасности Конфедерации Печатников Андрей Павлович Веденеев должен принять меры предосторожности и оградить конфиденциальный разговор от лишних ушей. Самое главное он уже узнал – байкер вряд ли сейчас далеко. К тому же наверняка вернется еще раз, за окончательным расчетом – только дурак платит все деньги наперед. В крайнем случае придется браться за Веденеева, хоть это и сулит большие сложности: политика, мать ее, а здравый человек в это болото без особой нужды не полезет. А теперь нужно раствориться в толпе и сменить одну незапоминающуюся личину на другую. Он с сожалением посмотрел на бармена.
– Слушай, ты извини… Никто не должен знать, о чем мы тут с тобой только что беседовали.
Бармен не сразу расслышал в словах неизвестного угрозу. Пойми он на несколько мгновений раньше, и последовавшие за этой фразой события можно было бы предотвратить. Но вечерняя работа накладывает отпечаток – мозг в задымленном и пропахшем брагой помещении иногда позволяет себе холостые обороты. Руки реагировать все же начали, но было слишком поздно. Иногда даже мгновение – непозволительная роскошь.
Средь бела дня на оживленной станции решиться на убийство может либо самый отчаянный, либо полный придурок, либо чересчур уверенный в себе человек. Когда голова бармена разлетелась от выпущенной в лоб пули, тому было не до игр в угадайку, кто из означенных сейчас перед ним. Со стороны же неизвестный придурком не казался. Как бы там ни было, никто не решился встать у убийцы на пути или попробовать его остановить. Посетители забегаловки лишь ошеломленно провожали взглядом перешедшего с шага на бег невысокого человека, о чем-то оживленно беседовавшего пару минут назад с барменом, а потом неожиданно пустившего ему пулю в лоб из пистолета с глушителем. Этого недолгого всеобщего замешательства незнакомцу вполне хватило для того, чтобы скрыться с места преступления. Все выходы со станции перекрыли спустя пару минут, но убийцу так и не нашли, несмотря на то, что все вокруг перевернули вверх дном.

В общине рейдеров недалеко от станции Ясенево 

– Задолжал он нам сильно: дел натворил, большой прибыли лишил. Такое не прощается. Серьезная обида на него у Главного.
Двое мужчин – один с факелом в руке, хоть немного рассеивающим тьму вокруг, – плелись по сырому мрачному коридору. Под ногами чавкала грязь, тут и там капли с потолка падали на пол, но люди не обращали на это внимания, а все шли и шли дальше, в глухую мглу.
– Так почему ж его до сих пор не грохнули?
– Говорят, Главный уже обо всем позаботился.
– Я бы и сам голыми руками удавил гада, попадись он мне, – говоривший изобразил жест, будто откручивает голову невидимому противнику.
Тот, что с факелом, повыше ростом, взглянул на товарища сверху вниз и хмыкнул:
– Байкер целый отряд наших раскидал, а ты – «голыми руками»… Когда его нет рядом, все смелые. На словах.
– Кажется, пришли, – вот отличная возможность сменить тему, ставшую вдруг неприятной. Никому не нравится, когда уличают в трусости.
Лязгнули цепи, и из темноты подвала донесся глухой рык.
Оба мужчины враз попятились, инстинктивно хватаясь за длинные ножи, висящие на поясе.
– Пушистик! – несмело позвал в темноту тот, что повыше ростом, выставляя перед собой факел и водя им из стороны в сторону. – Давай быстрее, чего тупишь? Ненавижу эти дежурства-кормления, – повернулся он ко второму.
Товарищ рывком скинул с плеч нелегкий рюкзак и принялся торопливо распутывать завязки. На пол шлепнулись дурно пахнущие куски мяса не первой свежести.
– Ну, чего застыл? Кидай ему быстрее, и давай обратно. Или хочешь сам таким же куском мяса стать?
На границе света и тени показалась мохнатая лапа, затем еще одна. Последовал еще один рык, от которого у мужчин подогнулись колени. Затем шумное сопение – тварь в углу учуяла запах мяса.
Мужчина с рюкзаком подцепил ногой кусок побольше и швырнул его к ногам зверя. Раздалось чавканье. Туда же последовали и остальные куски мяса.
– Жри, не подавись, – тихонько под нос буркнул факелоносец. И уже громче – своему соратнику: – Пошли отсюда.
Через сотню метров былая уверенность вернулась. Да и молчание напрягало, а за словами легче спрятать страх.
– Как думаешь, зачем он Главному? – мужчина с рюкзаком мотнул головой назад.
– А ты спроси на досуге, – улыбнулся щербатым ртом факелоносец. – Глядишь, объяснит, перед тем как обедом Пушистику станешь.
– Думаю, с такой дрянью и Байкер бы не сладил.
– Вот что ты опять эту мерзоту вспоминаешь? Предатель твой Байкер и для всей нашей общины первый враг.
– Он у меня одну вещь украл.
– Это какую же?
– Зажигалку. Значила она для меня много – память все ж таки.
– Понятно. И из-за зажигалки ты готов человека убить?
– Совестливый, да?! А ничего, что он до черта наших положил и сбежал?!
– Да ладно, не кипятись…
Оба помолчали, а потом второй вздохнул:
– А я бы от его байка не отказался. Если под тобой такой зверь, то ты – король дорог.
– Угу, король. До первого мута. Много ты сейчас по поверхности наездишься. Там и дорог-то давно никаких нет, а…
Но тут впереди трижды вспыхнул и погас луч фонаря.
– Свои! – крикнул в темноту туннеля мужчина и начертил в воздухе замысловатую фигуру горящим факелом.

Часть первая
Рок-н-ролл забытых улиц

Глава 1
Неожиданная новость

В дороге, где-то на трассе М-4 

Я вспоминаю недавние события. Сначала – встреча с этим человеком на станции Печатники. Запамятовал его должность, но шишка немаленькая – второй человек в Конфедерации, и, по всему видно, метит на место Главы. Во всяком случае, уже распоряжается и ведет себя как первое лицо. Подо мной ревет мой дружище-байк, выплевывает сизый дым из глушителей, а мне лишь остается предаваться воспоминаниям, не забывая следить за дорогой. Я привык не обращать внимания на задания, которые подчас выдумывают люди, не интересуюсь и причинно-следственной связью, пока капают денежки. Точнее, патроны. Валюта нового мира. Все просто – я делаю работу и не задаю вопросов. За это меня и ценят. Наверное, меня считают сумасшедшим. За двадцать лет человек научился прятаться под землей, в рукотворных норах. Я не принимаю эту игру. В любой момент, когда захочу, могу поднять глаза и увидеть небо. Никто и ничто кроме смерти не лишит меня этой возможности.
Этот мерзкий мужик, Веденеев, пообещал баснословную сумму. Путь несложный, и убивать никого не надо, ни людей, ни мутантов. Всего лишь залезть в один архив в подмосковном городке и привезти документы, которые, якобы, должны там находиться. Меня не волнует, что это за бумаги, кому от них хорошо или плохо – кодекс чести у каждого в этом мире нынче свой. А чем дольше путешествие – тем интереснее. Что еще нужно, когда ветер в лицо, а за плечами пройденные километры?
Затем эта встреча с рейдерами, которая едва не оборвала мою жизнь. Я снова мысленно возвращаюсь к событиям последних суток…

…На станции Печатники я впервые, но мне нет дела до ее убранства – подземные убежища никогда не впечатляли мою вольную натуру. Мимолетом отмечаю серые пыльные колонны и приютившиеся между ними палатки, причудливые домики из подручных материалов, снующих торговцев за лотками и прочий вялый люд. Дело-то к ночи, после трудового дня особо не побегаешь. В глазах людей – отрешенность и смирение, они давно приняли свою судьбу и даже не пытаются ее изменить. Такое мне никогда не было понятно.
Шишки поважнее обитают в подсобных помещениях за станцией. Я долго иду по мрачному, сыроватому, тускло освещенному коридору вслед за провожатым – вертлявым малым, одной из шестерок тутошнего босса. Сзади топает дюжий охранник с АК на плече, небрежно положивший на оружие безвольно свисающую руку – верх попустительства. Захоти я, и обезоружил бы его в два счета. Если охрана первых лиц здесь устроена таким образом, то удивительно, что власть до сих пор не сменилась. Хотя я тут же припоминаю эту серость на станции, потухшие глаза, и мне становится ясно – им просто ничего не надо. Но наверняка должны быть и другие – сталкеры, например. Хотя тем только и нужно – вылазки да найденный хабар. Уверен, их жизнь получше, чем у обычного люда.
Наконец, мы останавливаемся возле обшарпанной деревянной двери. Мрак над нами рассеивает лампочка, она позволяет лучше рассмотреть стоящих рядом со мной людей. Мой провожатый – худоватый парень с затравленным взглядом, на вид лет двадцати-двадцати пяти. Прядки волос налипли на влажный лоб. Здесь довольно прохладно, из чего я делаю вывод, что работка у него та еще, заставляет попереживать и поволноваться. Одет он в какую-то серую робу. Бросаю взгляд назад – увалень-охранник переминается с ноги на ногу – мужика оторвали от любимого занятия: просиживать дни напролет на деревянном ящике у входа в подсобные помещения. Оттого и чувство опасности притупилось, и он не смотрит даже за мной, пришлым и чужим для станции человеком. Все мысли – поскорее вернуться обратно на насиженное место. Потому что давно ничего не случалось, унылая жизнь течет своим чередом, сменяя дни на ночи и обратно.
Провожатый несмело стучит в дверь и робко спрашивает:
– Андрей Павлович, можно? Посетитель прибыл.
Посетитель? Я усмехаюсь. Скорее, подрядчик. Выполняющий грязную работу.
– Корниенко? Входи.
Корниенко отворяет дверь, раздается противный скрип. Хоть бы петли смазали. Представляю, как тошно выслушивать такое изо дня в день.
За столом сидит тучный мужчина, который тут же встает и идет навстречу, протягивая руку для приветствия. По телосложению сразу видно, что работка у него сидячая и непыльная – знай себе отдавай приказы направо и налево. А люди вроде моего провожатого носятся, выполняя их и расшибая лбы. Ну, да это не мое дело.
Андрей Павлович улыбается, но улыбка неискренняя, а глаза и вовсе злые. К такому лучше лишний раз не поворачиваться спиной. Мне и раньше приходилось выполнять его задания, но всегда они передавались через посыльных и других третьих лиц, поэтому знакомы мы только заочно. Если на этот раз вызвал лично, значит, предстоящее задание особенно важно, и чем меньше ушей услышат о нем, тем спокойнее заказчику.
Я стою посреди небольшой комнаты. Взгляд мой скользит по стенам, ненадолго задерживается на небогатом интерьере – покосившемся шкафу в углу, скамье у стены, паре стульев и массивном, грубо сколоченном столе. На стене криво висит карта метрополитена с карандашными пометками. Опасности не ощущаю, моя интуиция молчит. Пусть я и оставил оружие на входе в подсобные помещения, но при необходимости справиться с этими людьми мне не составит труда.
Понимает это и Веденеев, не дурак. Если бы меня хотели схватить, то наверняка действовали бы другим способом, а не приглашали в логово льва. Поправка: не льва – гиены.
Андрей Павлович бросает хмурый взгляд на стоящих за моей спиной охранника и провожатого и кивком головы выпроваживает их из кабинета:
– Свободны.
Охранник ретируется с видимым удовольствием: слишком много усилий приложил для моего сопровождения сюда – пора дальше протирать штаны.
Провожатый задерживается на пороге, силясь что-то выговорить, но от сильнейшего волнения выдает лишь мычащие звуки. Андрей Павлович кивает:
– Корниенко! До завтрашнего дня больше мне не нужен. Жду в восемь утра!
Тощего будто ветром сдувает. Еще один мучительный и нервный день для него завершен. Надолго так мальца не хватит.
– Андрей Павлович, – представляется Веденеев, на что я коротко киваю:
– Знакомы заочно. Уже выполнял для тебя пару заданий.
Глаза Андрея Павловича сужаются, отчего морщинки у глаз становятся резче, но я не тороплюсь представляться в ответ – лишняя и бесполезная трата времени. Он ждет некоторое время, потом понимает, что бесполезно – условности не для меня.
– Сразу к делу, – говорю я, заранее предупреждая попытки собеседника начать издалека.
Веденеев недобро улыбается.
– Говорили мне, что ты суров, но не думал, что настолько. Ну, хорошо. К делу, так, к делу. – Он бросает мимолетный взгляд на мой пояс, проверяя на всякий случай, безоружный ли я.
Я хмыкаю.
– Что смешного?
– Охрана у тебя, Андрей Павлович, ни к черту. Советую сменить тот мешок на входе, он при всем старании и желании защитить тебя не сможет. Или думаешь, безоружен – значит, безопасен?
Андрей Павлович немного бледнеет.
– Пойми, сдача оружия на входе – это формальность. А в твоих возможностях я и не сомневаюсь, иначе не просил бы прибыть на станцию. Дело важное, как раз по твою душу. Плачу прилично.
Жестом я предлагаю ему продолжать, а сам без приглашения плюхаюсь на стул. Ножки издают жалобный стон, качаются, но выдерживают столь невежливое обращение.
– На самом деле, там делов-то чуть. Единственная сложность – придется попутешествовать, но тебе ведь это не впервой.
Я поторапливаю:
– Поближе к сути. Куда? Когда? Что надо делать?
Андрей Павлович отвечает:
– Как раз собирался сказать. Путь твой лежит на юго-восток, есть там один небольшой городок, ну, или что там от него сейчас осталось. Называется Дзержинский. Слышал о таком? Вот тебе точные координаты, – на стол передо мной ложится автомобильная карта прошлого мира с отмеченным на ней красным кружком местом назначения.
– Что я должен там сделать?
– Я же говорил, взять документы, которые лежат в одном архиве. Адрес я тебе дам. Ничего сложного. Прибываешь в город, находишь архив, забираешь документы и возвращаешься. Непыльная работка. Заодно покатаешься. Берешься? Треть плачу сейчас, остальное по завершении, – сумма на слух звучит почти неприлично по метрошным меркам, но еще до того, как я ее слышу, я уже знаю ответ.
– По рукам.
Получив адрес, подробные инструкции, и, главное, аванс в небольшом вещмешке, я резко поднимаюсь на ноги, отчего Веденеев вздрагивает, и бросаю на прощание:
– До встречи.
Спину буравит острый взгляд Андрея Павловича, но вряд ли он сомневается в выборе исполнителя – моя репутация говорит сама за себя.
Народу на станции поубавилось. Я направляюсь к «герме». Справа среди колонн приютилась местная забегаловка, и впервые за пятнадцать лет у меня возникает желание пропустить стаканчик-другой. Но все же я прохожу мимо, прогоняя недобрые мысли. Там, за стойкой, замечаю Корниенко – перед ним мятая жестяная кружка, и он о чем-то треплется с огромным барменом. Вот парень бросает взгляд на меня, поспешно отводит его в сторону и шепчет что-то на ухо владельцу заведения. На мгновение наши с барменом взгляды пересекаются, после чего я теряю к обоим интерес.
Поверхность встречает меня настороженно. Вдали слышен вой – тоскливый, унылый, словно неведомый мне мут жалуется на свою судьбу. В воздухе – тихое шуршание крыльев. Летуны выходят на ночную охоту – этих лучше опасаться.
Идя на встречу, я оставил свой байк неподалеку – во дворах по улице Гурьянова, в ржавой «ракушке», удивительным образом уцелевшей за двадцать лет апокалипсиса. От слишком любопытных установил растяжку, но за время моего отсутствия таковых не нашлось. Осторожно снимаю ее, откатываю в сторону внушительный камень, которым подпер дверку гаража. Лязг проржавевшей двери разносится по округе. Надо торопиться, а то сейчас сюда сбегутся всякие твари. Пострелять из обреза и помахать топориком я всегда успею, незачем лишний раз расходовать силы – приберегу их для предстоящего путешествия. Завожу мотоцикл. Рычит и стрекочет движок, байк плюется дымом из выхлопных труб, и я выезжаю на заваленную хламом улицу.
В тот вечер меня и находят рейдеры. Меня все-таки выследили, а тесные улицы оказались на стороне преследующих. Я знаю, что за мою голову назначена приличная награда – для ясеневских рейдеров я словно кость в горле. Пули царапают мой шлем, дырявят багажник. Я поздно понимаю, что свернул в тупик. Жестокая схватка с рейдерами выходит короткой, двоих удается убить, еще один сбегает.
Тогда я решаю, что задание Веденеева немного подождет, тем более никаких сроков мне не ставили. Сейчас важнее сбить преследователей со следа, затаиться, переждать. И Москва – не самое подходящее для этого место. Байк, пустынные дороги, редкие заброшенные поселения, подвалы и подземные стоянки – вот что ждет меня в ближайшее время. Никакого плана, соображу по дороге. Главное – смотаться подальше, пока озлобленные рейдеры не вздернули меня на первом же уцелевшем фонарном столбе.
Через час, взяв все необходимое в дорогу из своего тайника, я, выбирая улицы посвободнее, поворачиваю на юг…

…Воспоминания отступают. Большой город остается позади. Документы из архива, так необходимые Веденееву, я беспрепятственно забираю – побудут пока у меня, а закину их Андрею Павловичу позже. Теперь соображаю, куда двигаться дальше. Надеюсь, у меня получилось побольше наследить, чтобы до рейдеров дошел слух, будто ненавистный им Байкер сбежал из города. До полного наступления ночи еще час с лишним, за это время можно покрыть немалое расстояние, а заночую в каком-нибудь строении, которых попадается немало на пути.
Луна, глядящая с неба, кажется потасканной и ободранной. В воздухе носится мошкара, издавая пронзительный писк, норовя то и дело залепить обзорное стекло шлема. Приходится двигаться медленно, отмахиваясь от надоедливых насекомых. Справа на западе расцветает небо, багряными сполохами окрашиваются тучные облака. Кроваво-красный закат бесподобен. Никогда не устану любоваться им. Если не обращать внимания на встречающиеся вдоль дороги обвалившиеся домики, покосившиеся плетни и поросшие высокой травой и редкими узловатыми деревьями поля, то здесь мало что изменилось. Дорога хоть и растрескалась, но вполне проходима, практически свободна от мусора, хлама и сгнивших машин. Продвигаться вперед мне не составляет большого труда, благо мой двухколесный товарищ пока не на пенсии, еще послужит мне. Приходится быть осторожным, но осторожность – не порок, а полезное качество. Я бы даже сказал, незаменимое, когда хочется жить.
Спустя час я притормаживаю у заброшенного склада. Придирчиво осматриваю помещение. На входной двери чудом сохранился металлический затвор – можно запереться изнутри. Но я на всякий случай устанавливаю пару растяжек и для пущей уверенности натягиваю перед дверью с внешней стороны тонкую проволоку с парой консервных банок, которые нашел неподалеку – послужит сигнализацией. Внутри не нахожу ничего полезного. Дозиметр молчит, и слава богу – искать в темноте новое укрытие не хотелось бы. В дальнем углу от двери обустраиваю себе нехитрое место для ночлега из ветоши и деревянных палет. Справа от себя кладу обрез и «ТТ», слева – свой любимый топорик, которым разнес уже не одну черепушку. Мне кажется, что я сегодня не смогу уснуть – мозг слишком возбужден новостью о том, что на меня охотятся рейдеры, а сердце предательски болит. Мысли жалящими пчелами неистово продолжают кусать изнутри. Ну, хоть немного отдохнет тело от дороги.
Несмотря на все переживания, на удивление быстро засыпаю.
Только во сне меня называют по имени. Ни одно живое существо в реальности не знает, как меня зовут. Но сны мне не подвластны. Во сне она  зовет меня по имени, тянет ко мне свои нежные руки, но всегда между нами какая-то преграда: неприступный забор, ручей с сильным течением и скользкими камнями на дне или просто туман, в котором я плутаю, но никак не могу выйти из него на любимый голос… Кидаюсь из одной стороны в другую, но туман становится только гуще. Просыпаясь после таких снов, я не чувствую себя отдохнувшим, а в сердце разливается тоска. Вот и сейчас, задолго до рассвета, я подскакиваю, словно кто-то силой выдергивает меня из беспокойного сна, и знаю, что уже не засну больше. Остается лишь лежать на стареньких палетах, укрывшись кожаной курткой, и терпеливо ждать начала следующего дня. Ночью одиночество чувствуется острее…

* * *

– Куда путь держите?
Что заставляет меня остановиться возле повозки на обочине пыльной дороги и спросить? Я не слишком любопытен, просто первый раз в жизни не знаю, куда мне идти. Что может быть хуже, когда нет цели? Средство передвижения выглядит весьма экзотично: ветхая крытая повозка с грязным пологом, на крыше – деревянный ящик, под платформой, между колесами, висят подвешенные на крюках вещи. И запряжена самой настоящей лошадкой, с виду вполне обычной, если не обращать внимание на лишнюю пару ушек на голове.
Незнакомцы могут быть опасны, но старик с кнутом в руках не выглядит таким. Такое ощущение, что он еле держится на неудобном сиденье. Старик поднимает на меня уставшие красные глаза. Нижняя часть его лица скрыта грязным выцветшим платком, из-под шапки, похожей на папаху, выбиваются курчавые седые волосы.
– Чужак, у нас нечем поживиться, ступай своей дорогой.
– Ты неправильно меня понял, – я отчего-то вдруг чувствую вину, – мне не нужны ваши вещи.
Откидной борт повозки распахивается, и из-за него показывается женщина, вся увешанная браслетами и бусами. На ней широкая цветная юбка и кофта с расширяющимися от локтя рукавами. Рот и нос также закрыты повязкой.
– Лара, иди обратно, – не поворачиваясь, говорит мужчина с кнутом.
– Еще чего, – бурчит женщина и с вызовом смотрит на меня. – Ты кто?
– Он уже уезжает.
Я вижу, как рука старика тянется к свертку, лежащему рядом – наверняка там оружие. Если эта пара стариков до сих пор жива и путешествует по поверхности, значит, они не такие уж безобидные, какими кажутся на первый взгляд. Я отрываю руки от руля байка и демонстрирую их мужчине.
– Все в порядке, мне действительно пора.
– Куда же? – с интересом спрашивает женщина.
Я вижу, как она поудобнее устраивается на краю повозки, свешивает ноги и начинает ими болтать. Замечаю, что внутри повозка заставлена корзинами, наполнена всевозможными мешками со скарбом. Цыгане, скорее всего. Бродячие. Встречал я таких в окрестностях Москвы.
Пожимаю плечами:
– Туда, где мне найдется работа.
– Знаю я одно место. Были мы там как-то. Люди выжили и к югу отсюда.
Выжили? Разве можно выжить в иссушенных, кишащих монстрами степях? Если только эти люди – хиреющие и загибающиеся, покрытые язвами и считающие последние дни.
– Вполне себе неплохо живут, – словно прочитав мои мысли, продолжает она.
– Где живут? – спрашиваю я.
– Есть небольшой городок, Волгодонск называется.
Дальнейшие слова Лары я уже слышу, словно в тумане. Перед глазами – цветущие тополя и пух, щекочущий ноздри, неширокие улочки и панельные дома, мост через искрящийся на солнце залив и Цимлянское море, неспешно накатывающее волны на берег. Величественно раскинулись степные просторы, разрезаемые лесополосами. Лето, жара. Именно в такой жаркий денек я потерял все это.
– …ты меня слушаешь?
Вопрос вытаскивает за шиворот из омута, в который я угодил, благодаря своим воспоминаниям. Замечаю, что руки слегка дрожат.
– Отвлекся, – голос хриплый, будто простуженный, от волнения подводит. Что это? Испытание? Совпадение? Случай?
– Там ты вполне сможешь найти себе работу, как мне кажется, – добавляет женщина.
Кажется, цыганка немного смущена моей реакцией, но она ни о чем не догадывается. Но какова была вероятность, что я услышу от бродяг именно про мой родной город? Не областной центр, а маленький провинциальный город? Не очень большая, прямо скажем. Хочу ли я увидеть, во что превратились родные места за двадцать лет? Стоит ли ворошить прошлое, от которого не спасет даже быстрый байк?
– Ты не ошиблась?
Слова произношу как будто не я, в то время как настоящий «я» наблюдает за происходящим со стороны: вот он, байкер, с потерянным лицом, в глазах – боль и… страх? И, вместе с тем, жгучее желание увидеть, узнать. Что я там найду кроме прошлого, спрятанного глубоко в моем подсознании? Выдержу ли?
– Я никогда не ошибаюсь, – поджав губы, отвечает Лара. – А хочешь, погадаю, касатик? – вдруг спрашивает она.
– Спасибо. Пожалуй, откажусь.
– Да я денег с тебя не возьму, рыцарь дорог.
Я смотрю в ее мутные глаза и качаю головой.
– Ну как знаешь, касатик. Ну, тогда хоть совет прими. Берегись красивых девушек с черными тюльпанами, беги от них подальше, – напоследок говорит мне она, пока ее мужчина взмахивает кнутом, заставляя лошадь двигаться дальше.
Я смотрю им вслед несколько долгих секунд, а затем направляю байк дальше по пыльной дороге, обдумывая услышанное. А в душе растет волнение.

* * *

Байк несет меня вдаль, наворачивая километры на свой счетчик. Мимо проносятся заброшенные покосившиеся домики, заросшие сорной травой поля, непроходимые лесополосы. Кое-где скрючившаяся растительность уже подобралась вплотную к дороге, еще немного – и она поглотит потрескавшуюся серую полоску асфальта. Я вдруг замечаю, что у обочины дороги три волколака дружно треплют что-то. Звери слышат рев моего движка и поднимают залитые кровью морды с красными глазами. В них – только злоба и голод. Для них я – добыча. У дороги лежит тело растерзанного мужчины. Сквозь разодранную грудь торчат обломанные ребра, живот распорот острыми клыками тварей, руки и одна нога обглоданы до костей и неестественно вывернуты. Как он очутился здесь один, за столько километров от ближайшего населенного пункта? Может, он с одной из деревенек, коих в округе немало, и кое-где еще сохранилась разумная жизнь? Но сейчас это уже неважно. Мужчина безнадежно мертв. Отчего я тогда остановился и жду, когда волколаки подойдут ближе? Разве мне есть до них дело?
Твари не верят своему счастью: сразу две добычи за день для них. Для глуповатых созданий они проявляют удивительную смекалку – заходят с разных сторон и не торопятся атаковать сразу же, проявляют осторожность. Или дело в том, что они уже насытились? Да и вид моего байка их тоже немного смущает.
Я неспешно слезаю с мотоцикла и делаю шаг навстречу ближайшей твари. Если атаковать первым и не ждать, то у меня будет время, чтобы развернуться к остальным двум. Волколак скалит зубы, рычит. Такое ощущение, что он надо мной насмехается. Посмотрим, кто будет смеяться через несколько минут. Я снимаю с пояса обрез и стреляю в упор – до зверя чуть больше пяти метров. Полчерепа сносит, как не бывало. Тело твари отбрасывает в придорожную пыль, кровь толчками выталкивается из зияющей раны, окрашивая дорогу в алые тона. Кровь бликует в лучах полуденного солнца, разливается на асфальте, проникая в трещинки, впитывается дорожным покрытием, чернеет от пыли.
В этот момент прыгает вторая тварь. Я кидаю на землю обрез, выхватываю топорик, инстинктивно приседаю. Сверкает на солнце сталь. Две отрубленные лапы отлетают в сторону, волколак взвизгивает и катается у моих ног, больше не помышляя об атаке – пачкает мои сапоги густой маслянистой алой жидкостью, скулит. Пинком я отбрасываю извивающееся тело и смотрю в глаза третьему зверю. Тот пятится – признал во мне более сильного хищника и понимает, что со мной лучше не связываться. Но поздно. Бросок, волколак с некоторым изумлением скашивает глаза и еще стоит в недоумении парочку секунд, не веря в случившееся – изо лба его, ровно посередине между глаз, торчит лезвие топора, с хрустом врубившееся в кость. Затем тварь заваливается на бок, не издав больше ни звука. Ударом ноги в горло я добиваю лишившегося лап зверя и иду к телу мужчины на обочине. Зачем? Зафиксировать и без того явную смерть?
В карманах у покойника не находится ничего полезного. Да, я не брезгую забирать вещи у трупов, на том свете они им ни к чему. А тут ни оружия, ни документов. Вообще ничего. И чего его занесло так далеко? Уже не узнать, с какой целью оказался он здесь, и я лишь искренне желаю бедолаге лучшей участи в следующей жизни, если она есть.
Мой верный байк мчит меня дальше – к землям далеким и родным, пугающим и манящим одновременно.

Глава 2
Аксинья

Ростовская область, недалеко от Волгодонска 

Кукушки нынче уже не те. Их нужно обходить стороной, и как можно по более удаленной траектории. Извечный вопрос: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?» давно не актуален. Тут бы несколько минут продержаться, повстречав на пути уродливое тело некогда очень даже симпатичной птички. А ее крик вполне может заставить лопнуть барабанные перепонки.
Вот же непруха.
Единственный выход – обходить вдоль реки. На дороге – заметит, на старенькой «Ямахе» от нее непросто уйти, хоть и разучилась летать, зараза, с довоенных времен, да и вдруг забарахлит не ко времени верный железный товарищ. Что тогда делать? Попробуй объясни «птичке», что случайно оказался на ее территории, проездом. За проезд по чужой территории нынче пошлину платить надо. И не всегда антибиотиками, патронами да снедью можно откупиться. Иные и свежего мясца норовят урвать.
Вдоль реки двигаться приходится медленно. Глушитель на выхлопной трубе негромко чихает сизым дымом. Только не навернись, родной – сейчас совсем не время. Тогда рокот чужака с потрохами выдаст. Балка на пути завалена всяким мусором – ветками, корягами, ветошью прошлого довоенного мира, арматурой. Двигаясь осторожно, приходится объезжать препятствия на пути, а так хочется рвануть как можно быстрее из гиблого места. Благо, местность более-менее ровная, без порогов и оврагов, да и крупных камней немного.
Солнце палит уже нещадно. В истертой косухе жарко, и я снимаю ее, сворачиваю и прячу в багажное отделение сзади. В очередной раз проверяю, заряжен ли обрез, висящий на левом бедре. Пот струится по ноющей спине, рубаха неприятно липнет к телу. Хочется сорвать приевшийся намордник, но при взгляде на пыльную дорогу желание улетучивается. Дышать пылью не хочется. А вдруг в ней содержится эта дрянь – наследие последней войны в истории человечества? Дозиметр, пристроенный на руле, молчит – он мое спасение, верный набат, предупреждающий о беде, спасающий от очагов радиации, встречающихся на пути. Казалось бы, вот она, желанная прохлада, прямо передо мной. Окунуться бы в божественную влагу реки. Но нельзя. Даже если бы фон позволял водные процедуры, порой в кажущейся на первый взгляд спокойной воде водится такое, что еще долго в кошмарах сниться будет.
Угрожающее бормотание кукушки доносится уже слева и немного сзади – опасный участок почти миновал, глядишь, и на этот раз пронесет. Неужто запас везения еще не израсходован?
И тут, почти уверовав в очередной хеппи-энд, которых на моем коротком послевоенном веку случилось уже немало, краем глаза замечаю рябь на водной глади. Там, среди редкой камышовой поросли, на заболоченном участке возле берега с моей стороны, из воды вдруг вырываются пузыри, лопаясь с жутким звуком. Смрад чувствуется даже через «намордник». Обладатель столь смачной отрыжки не заставляет себя долго ждать – на поверхности показывается тупоносая морда с глазами навыкате и длиннющими усами, обыскивающими пространство вокруг.
Только этого еще не хватало! А ведь почти выбрался из неприятной ситуации.
Сом, – а именно он и является обладателем шикарнейших усов длиной в пять-шесть метров и толщиной с руку взрослого человека, – утробно рычит и грозится ухватить меня своими выростами, больше напоминающими щупальца морского чудища. Эгей, а на концах усов-то присоски! Их покрывает какая-то гадость, напоминающая густую слизь. Подозреваю, что даже малейшее их прикосновение смертельно: сочащиеся ядом выросты парализуют в мгновение ока. Сам видел, как волколак, далеко не самое безобидное создание из водящихся здесь, в степях, стал жертвой сома, спустившись к реке попить.
На помощь мне неожиданно приходит недавний враг, встречи с которым я так старался избежать. Крик кукушки заставляет меня подскочить в седле и судорожно вцепиться в руль. Прямо надо мной проносится туша «птички», выбросив вперед острые как ножи когти. К счастью, не я оказываюсь объектом столь пристального внимания. Порыв ветра почти сбивает меня, и я петляю, низко пригнувшись к земле и исполняя причудливые трюки, которым позавидовал бы любой каскадер в былые времена.
Отбежав на достаточное расстояние, я решаю остановиться – нечасто увидишь на своем веку битву двух титанов. Схватка выходит короткой. Кукушка с наскока пробивает мощным клювом спину водному монстру, выдирая позвоночник. Кровь заливает «птичку», отчего она выглядит еще более устрашающе. Но победа неожиданно уплывает из-под ее клюва: в последний момент сом обвивает усами своего противника. Тщетно бьется в этих смертельных объятиях кукушка, молотит куцыми крыльями, оставляет когтями длинные борозды на гладком теле рыбины. Сегодня победителей не будет.
На этом скоротечный бой завершается, но еще какое-то время вода, где только что скрылись два монстра, бурлит, выбрасывая на поверхность сгустки багряной крови, расплывающиеся в неспешном течении.
Задерживаться дальше не имеет смысла. Ревет двигатель, отдавая дань памяти погибшим тварям, и я мчусь дальше, навстречу знойному прошлому.

Мой байк – моя гордость. Настоящее произведение постапокалиптического искусства. Умелец из села неподалеку от Пензы нашил листы по бокам для защиты ног, установил пуленепробиваемое стекло над рулем, сняв его с отслужившей свой век инкассаторской машины и подогнав по размеру, укрепил раму, приварил сзади дополнительные баки, на ободьях колес закрепил ножи – теперь если какой-нибудь зверь захочет ухватить, как минимум рассеченной пастью отделается. Ну а если просто облаял волколак, так это хорошо – к ровной дороге.
Движок «Ямахи» перебрал я сам. В таких вещах я никому не доверяю. Хоть и старенький уже мой японец, но несколько лет еще послужит. Расплачиваться за байк пришлось серьезно, он стоил мне деликатных и весьма опасных заданий. Зато мой стальной конь в дальнобоях редко меня подводит.
Шлем – отдельный шедевр. Этакий гибрид мотоциклетного девайса и пристегивающегося к нему намордника-респиратора. А с затылочной части скалится саблезубик, прижавшийся к земле и готовый к прыжку – этим я обязан одной странной художнице из Подмосковья. Не перевелись еще таланты на наших просторах.
С тех пор я наматываю километры по развалинам столицы нашей родины и окрестностям, подрабатывая, как придется. Берусь за грязную работку, которая не по силам понтовым рейсерам и джагерам – эти сильны только стаями, по одному – пугливые. Остатки мотобратств можно еще встретить кое-где, но дальше своей территории они редко выходят. Рейсеры пару раз покушались на мою «Ямаху», устраивая мне засады, но на той дороге хозяином оказывался я. Да и куда их трайкам до моей железяки. На сухой дороге мне нет равных, да и по соплям моя чесотка очень даже ничего.
Единственное табу – я против второго номера. Категорически. Ни к чему хорошему это не приводит. Пассажиров не беру. В попутчиках у меня только ветер.

Мой старый надежный друг несет меня, рассекая степь. Дымится под колесами побуревшая от знойного солнца земля. Еще немного – и глазу откроется пойма с зарослями горбатых раскидистых ив. Двадцать долгих лет разделили меня и родные просторы. Двадцать лет я ждал снова этого свидания. И в груди становится тесно. Странно, я никогда ранее не слыл сентиментальным.
Я чувствую смятение и сбавляю стремительный бег моего стального скакуна.
Впереди, во всю необъятную ширину степи, плещутся и пенятся водные просторы. А справа от меня все так же спокойно катится зеленоватая вода, лаская стройное русло с пологими откосами и вливаясь в огромную водную чашу.
И тут я допускаю ошибку. От неудержимого восторга с примесью горечи и нотками ностальгии внимание становится рассеянным. Это мгновение стоит мне многого: не заметив валун, выросший под ногами, я налетаю колесом прямо на него. Стальной конь подо мной вздыбливается, натужно стонет и вышвыривает меня из седла. От удара о землю слетает шлем.
Пошатываясь и растирая лодыжку, я встаю на ноги. Говорят, падение мотошлема – очень плохая примета. Неминуемо последует падение с байка. Но как быть, если я уже упал? По старой привычке плюю на место падения шлема и притоптываю сверху. Недалеко замечаю странную длинную палку с ведрами, прикрепленными на обоих концах. Память услужливо подсказывает – коромысло. С такими в свое время ходили за водой красавицы-казачки. Само по себе очень странное обстоятельство. Откуда оно здесь? Но тут же я забываю обо всем. Мой стальной конь, израненный, лежит в пяти шагах от меня. С первого взгляда становится понятно, что раны его серьезные. Переднее колесо сильно помято, спицы полопались, а обод напоминает знак бесконечности. Бак кровоточит, но это поправимо – временно можно заделать. Левый стальной лист сорван. И еще по мелочи. Посреди пустынной степи повреждения почти катастрофичны. Абзац! К тому же нестерпимо болит в груди, а во рту ощущается привкус крови. Не дай бог, сломаны ребра. И в этот момент я чувствую рядом еще чье-то присутствие. Осматриваюсь.
Недалеко от воды, на камне, увитом виноградной лозой, сидит девушка поразительной красоты. Заметив мой взгляд, она медленно поднимается и направляется ко мне.
– Я знаю, что тебе нужно. Я уже давно жду здесь тебя.
Легкий ветерок перебирает золотые кудри молодой красавицы.

– Есть город… – Слова, словно ушат холодной воды в стужу.
Мое тело покрывается гусиной кожей, и я вздрагиваю. Кажется, что ее губы остаются недвижимыми, когда она говорит. Что это? Оптическая иллюзия? Тепловой удар? Но нет, стоящая передо мной девушка более чем реальна.
– Есть… – повторяет она.
В голове моей вихрь вопросов, но я не решаюсь задать их вслух.
Она улыбается, и в это мгновение я забываю обо всем на свете. Гордая, величавая осанка девушки и мечтательная улыбка будоражат душу, мешают думать свободно, размышлять. Длинное платье в оборках – словно продолжение струящейся мутноватой речной воды, узел тяжелых кос – будто копна выцветших водорослей. Мысли путаются. Я мучительно пытаюсь собраться, но она уже захватила власть надо мной.
– Там, – ее рука властно указывает на восток, где струится дымка, и сложно что-то разглядеть в мареве. – Ты найдешь все ответы там. Поторопись.
Я киваю, отчего-то слепо доверяя ей.
– Но как? – Первые слова даются мне с огромным трудом.
Она прикладывает палец к губам и игриво смотрит на меня. А затем медленно разворачивается и уходит прочь. А за ней шлейфом расцветают жуткой и нечеловеческой красотой багрово-черные тюльпаны.
– Скажи хоть имя! – в отчаянии кричу я вслед.
И как шепот ветра еле слышно доносится:
– Аксинья…

Ощутимо тянет гарью. Я чувствую, что уже близко. Мои слова подтверждает и пепел, который медленно кружится вокруг меня, оседая на землю мягким покрывалом. Через стекла шлема кажется, что это снег. Видимость ухудшается с каждым пройденным метром. Что скрывает от меня пепельное покрывало? А вдруг за этим саваном меня ждет смерть? Или я уже на ее территории? Но мне совсем не страшно. Байкеры не умирают, они становятся ветром.
В небе проносится стая птиц. Отсюда невозможно разглядеть, являются ли они угрозой для меня. К счастью, они не проявляют особого любопытства и, немного покричав над моей головой, уносятся прочь.
Есть город, говорила она. И есть мечта. И я к ней иду.

Глава 3
Чучельник

Волгодонск, через месяц после встречи с Аксиньей 

Теперь я могу сказать с полной уверенностью – родной город стал мне тюрьмой, откуда невозможно выбраться. Она не позволяет и всячески препятствует этому. Как я только ни пытался, бежал в разных направлениях: север и юг, запад и восток. И каждый раз сталкивался с таким сопротивлением. Кто или что она? Почему встает каждый раз на моем пути? У меня нет ответа. А может, я просто свихнулся, и все это мне просто чудится. Не было и нет никакой Аксиньи. Тем не менее, я до сих пор здесь.
После первой нашей встречи я набрел на одну общину недалеко от города. Местный мастер помог мне отремонтировать байк, подлатал моего верного товарища, и я в долгу не остался – по его просьбе разобрался с шайкой бандитов, досаждавших общине уже довольно давно.
Все это время на душе словно скребли когти саблезубов – я подозревал, что будет тяжело видеть город таким, но не думал, что настолько. На его истерзанных улицах мне чудились прогуливающиеся люди, в пустых проемах окон мерещился теплый призывный свет, а степной ветер шевелил листья акаций и тополей, носил пух, перебирал складки одежд прохожих, ерошил волосы. И сейчас здесь была жизнь, но она скорее жалко ютилась, пряталась в подвалах и бомбоубежищах, и очень часто в ней оставалось все меньше и меньше человеческого.

Вторая встреча с Аксиньей произошла в том же самом месте. Я как раз покидал город с тяжелым сердцем, стремился как можно быстрее сбежать от увиденного, хотя теперь в моей памяти он останется именно таким – разрушенным, серым, неприветливым и жутким. Мой байк уносил меня по шоссе на север, как вдруг горизонт вспыхнул алым, а на дороге прямо передо мной возникла женская фигурка. Я крутанул руль, мотоцикл занесло, и я вылетел из седла. На этот раз падение обошлось без серьезных последствий.
А Аксинья улыбалась, приветливо склонив голову набок. И голос плыл по ветру:
– Обратной дороги нет. Неужели ты не понял этого с нашей последней встречи? Ты не сможешь выбраться из города.
– Почему?
– Все должно заканчиваться там, где когда-то начиналось.
Я яростно затряс головой, не соглашаясь.
– Кто ты? Что ты такое? Никто не сможет остановить меня или указывать, что мне делать и как поступать.
Звонкий заливистый смех.
– Ты можешь пытаться, сколько хочешь, пока не поймешь, что все тщетно.
– Кто ты? – она проигнорировала мой вопрос и на этот раз.
Я делаю два шага вперед и упираюсь в невидимую стену. Она не твердая, а податливая, словно густой кисель. Но с каждым новым шагом двигаться вперед становится все труднее, пока, наконец, сила противодействия не становится сильнее меня. Снова и снова я бросаюсь на штурм, и каждый раз вынужден откатываться назад ни с чем. Силы нестерпимо тают, и вот я без сил падаю на пыльную землю. И слышу от Аксиньи на прощание:
– Любые дороги, будь они по серебристому морю или по знойной степи, навсегда закрыты для тебя, странник. Будь ты птицей, то смог бы выбраться, ибо небесная высь неподвластна мне, но крыльев у тебя нет.
Я пытался выбраться отсюда много раз. И все время на пути вставала эта невидимая стена. Иногда появлялась и Аксинья, но она большей частью молчала, лишь улыбалась кроваво-красными губами и смотрела с сочувствием на мои жалкие потуги. Но знай, я не сдамся. Я кричу эти слова ей в лицо, ветер пытается вбить мне их обратно в глотку, я рычу, давлюсь, кашляю, но не сдаюсь. Она смотрит на меня с замешательством, наверное, ее удивляет моя сила воли.
– Я не сдамся!

* * *

На свалке у Чучельника 

Свое жилище Чучельник выстроил аккурат под бывшей свалкой. Наверное, я один из немногих, кому удалось побывать там. Сейчас я здесь по очередному заданию, которое выполняю для этого странного человека. Масштабы жилища откровенно поражают. Извилистые коридоры и множество комнат, в которых легко заплутать, всевозможные предметы, которые Чучельник притащил сюда сверху, со свалки, и которые буквально кричат об ужасном вкусе хозяина, способного соединить несочетаемое. Но кому до этого есть дело?
Я стою в комнате с зеленым в бурых пятнах креслом с провалившимся сиденьем, рядом – светильник с сохраненным наполовину абажуром, над ним дешевая фото-картинка с городским пейзажем, а рядом изображение чего-то сюрреалистического, такое ощущение – выполненное самим хозяином. В углу старый ламповый телевизор с чудом уцелевшим кинескопом, на нем – непонятная металлическая конструкция из велосипедных спиц, на стене рядом – рама (по-видимому, этого самого велосипеда) и знак «Въезд запрещен» с характерным красным кирпичом. Пол укрыт стершимся («иранским», как не без гордости заявляет Чучельник) ковром. Я бывал и в других комнатах этого удивительного «дома». Но самое странное в нем – чудовищная коллекция. Именно из-за нее я называю мужчину Чучельником. Есть у него страсть – коллекционировать чучела монстров, мутантов, живности, которая обитает в округе. Потому и капканов, да и прочих ловушек на подступах к свалке и в ближайшей лесополосе навалом. Коллекция точно не для слабонервных, по ней можно писать учебники биологии нового мира. А Чучельник их пытается даже классифицировать. К слову, в прошлом он именно учителем биологии в местном ПТУ и работал. Сказывается профессия.
Под коллекцию в доме отводится несколько комнат. В одной – летучие создания этого мира. Средних размеров птер раскинул кожистые сморщенные крылья под низеньким потолком комнаты. У меня большие сомнения, что Чучельник изловил тварь своими силами – не думаю, что он справился бы. Ну, может, наткнулся на раненую птичку и добил ее. Здесь же и создания поменьше – от особей размером с голову человека до вполне приличных размеров. Крылья, когти, клюв и хвост – вот что объединяет тварей, собранных в этом помещении. Хотя при взгляде на некоторых у меня возникает справедливое сомнение, могут ли они вообще летать. Вспоминая эпизод с кукушкой, делаю вывод: летать вовсе необязательно, можно просто далеко прыгать.
В двух соседних комнатах собраны всевозможные ползучие гады и хищники. Уродливые тела змей, рептилий, ящериц, грызунов, представителей семейства кошачьих, парочка волколаков и другие малоизвестные мне твари, проследить путь эволюции которых представляется мне уже более сложным делом.
Благодаря чистому энтузиазму Чучельника коллекция довольно обширная. Жаль, научного интереса уже ни у кого не вызовет: нет уже научных институтов, перевелись ученые, давно не проводятся конференции и семинары в научных кругах.
Жемчужина коллекции – человекоподобные мутанты с различными уродствами, практически утратившие привычный облик. Таких в нашем мире нынче немало, сам не раз сталкивался. Как правило, это почти такие же животные, звери, хищники.
Чучельник живет не один – с дочерью. Такой же чумазой и странной. В ее диком взгляде я не могу прочесть человеческих чувств, только животные инстинкты. Сейчас, по-видимому, ее нет в доме, или прячется в одной из комнат-нор. Мне, в принципе, до нее нет никакого дела. Да и вообще лишняя минута пребывания здесь не доставляет никакой радости. Пусть и минуло уже двадцать лет с того дня, как развалился мир, а на свалку заезжала последняя мусорная машина, и все равно даже сейчас в коридорах дома Чучельника витает этот запах гнилости, так свойственный мусорным кучам.
Пока я разглядываю новые предметы в комнате – набор облезлых матрешек на подставке-гладильной доске, – на пороге комнаты появляется хозяин. Он шаркает ногами, стараясь обратить на себя внимание. Я оборачиваюсь.
– Принес?
Я бросаю на стол небольшой сверток в промасленной бумаге.
– А ты сомневался?
В ответ ловлю на лету мешочек, в котором звякают патроны. Чучельник придирчиво заглядывает в сверток и удовлетворенно причмокивает. Затем смотрит на меня.
– У меня пока нечего тебе предложить, но через три дня заходи, будет еще одно задание.
– Ты обещал кое-что узнать для меня, помнишь?
Чучельник скребет в затылке.
– Ты про Аксинью?
Я киваю.
– Среди старейшин города ходит легенда, что Аксинья защищает наш город, сберегает от бед, своими чарами скрыв его от зла. Правда, народ не верит ни в какую Аксинью, это всего лишь байка, чтобы развлечь людей.
– Ну хорошо, предположим, что это так. А откуда она тогда взялась, старейшины не говорят?
– Есть мнение, – Чучельник морщит лоб, вспоминая то, о чем ему рассказывали, – что одна девушка принесла себя в жертву. Душу положила, чтобы сохранить жизнь родных и близких, сгорела в пламени войны, но защитила, отвела напасть. Намекают даже на черную магию. С тех пор душа ее неприкаянная бродит здесь, страхом питается, потому что не нашла покоя. Но это кто во что верит. А еще говорят некоторые, что Аксинья для каждого своя.
– Н-да, – сказки Чучельника мне ничем не помогают и не приближают к разгадке тайны. Пора собираться, и так слишком задержался на этой помойке, не отмоешься потом.
Уже на выходе перед заскорузлой грубой дверью мне чудится странный звук. Я замираю. Вот опять. Пауза. И снова он. Что-то мне напоминает. Я смотрю на Чучельника и вижу, что тому не терпится меня выпроводить поскорее. Я рукой отодвигаю хозяина с дороги, делаю пару шагов назад, прислушиваюсь.
– Что там у тебя?
– Экземпляр один, – слишком быстро, чтобы это было правдой, отвечает Чучельник, и эта скоропалительность говорит лишь о том, что он врет.
– Я посмотрю, – это не вопрос, я уже иду на звук – куда-то в дальние комнаты, слева от основного входа. Чучельник пытается встать у меня на пути, но бесполезно. Вряд ли звуки издавала его дочь, иначе он бы не врал. И очевидно, что это живое существо, которое хозяин прячет от других, а ведь он так любит хвастаться своей коллекцией.
Неровный утрамбованный пол не позволяет идти быстро, надо смотреть под ноги. Решетчатые окна в потолке не везде, в коридоре их вообще нет, поэтому приходится довольствоваться проникающим сюда рассеянным светом из комнат. Но этого мало, поэтому и буксую так долго. По пути заглядываю в несколько комнат, но там ничего и никого. Наконец, мы останавливаемся перед помещением в самом конце этого извилистого коридора. В отличие от других комнат, здесь вход прикрывает внушительная дверь, к тому же запертая на висячий ржавый замок.
– Открывай.
Чучельник возится с замком, бросая взгляды назад – тянет время, засранец, оценивает ситуацию, прикидывает различные варианты. Но я слежу за каждым его движением, положив руку на топор, заткнутый за пояс.
С громким противным лязгом дужка выходит из замочного корпуса, и дверь ползет в сторону. Я толкаю перед собой Чучельника и вхожу следом. Затем поворачиваюсь к хозяину:
– Ты что, гнида, уже людей отлавливать начал для своей коллекции?
В темной комнате находятся двое. Плохое освещение не позволяет хорошо разглядеть детали, но даже так мне видно, что передо мной люди, один побольше габаритами, средних лет, второй – совсем молодой парень. Оба скованы цепями, не позволяющими им спокойно передвигаться по всему помещению. Цепи протянуты через мощное железное кольцо в полу. Рты пленников заткнуты кляпами, поэтому они и могут издавать лишь мычание.
– Я дважды повторять не буду. Кто они и зачем здесь?
– Так надо, это личное, – Чучельник суетится передо мной, заламывает руки. – Задолжали они мне.
Я задумываюсь. С одной стороны, долг – это святое. Да и мое ли это дело? С другой, здесь явно что-то нечисто.
– Ну-ка, вытащи кляпы, посмотрим, что скажут они. В споре важно услышать обе стороны.
Моя интуиция говорит мне, что передо мной обычные люди, случайно оказавшиеся не в том месте не в то время. Но выяснить все просто необходимо. Чучельник настаивает, что люди угодили в ловушку в его владениях, и они явно тут неспроста, а хотели что-то украсть. Пленники же утверждают, что они забрели сюда случайно. Ежу понятно, что они что-то недоговаривают, но злым умыслом здесь не пахнет. Ладно, оставляю выяснение истинных мотивов на потом. Получается, слово Чучельника против их слов. Чью же сторону принять?
Двое мужчин представляются. Старшего зовут Иваном Даниловым, младшего – Мишей Ермолиным. Они вкратце рассказывают свою историю: случайно забрели в лес, долго по нему плутали и, наконец, вышли к бывшей свалке, где угодили в яму-ловушку, любезно обустроенную Чучельником для всяких тварей. А дальше оказались в плену у этого странного и столь негостеприимного хозяина. Я намеренно не спрашиваю, зачем Иван и Миша отправились в этот лес – подозреваю, что они вряд ли расскажут. Ладно, предысторию оставим на потом. Но думаю, что в жилище Чучельника на свалке они попасть не стремились, да и красть здесь абсолютно нечего. Не экспонаты же. Пока они говорят, я осторожно наблюдаю за ними. Иван производит впечатление балагура, ему в охотку поговорить, он уверен в своих силах, ничуть не тушуется перед неудобными вопросами. Оставляет приятное впечатление. Миша же в силу возраста эмоционален, в чем-то наивен, но заметно, что судьба его здорово потрепала. Он все время норовит вклиниться в разговор, перебивает, волнуется. Пожалуй, от него проще будет узнать всю правду. А Чучельник, знай, продолжает спорить с ними, не верит словам.
Ссориться с работодателем ни к чему. Тем более задания он подкидывает часто ненапряжные, а платит исправно и хорошо. Но что-то останавливает меня и не дает бросить это дело. Пленников надо вызволять, сам не знаю, зачем. Может быть, в них я вижу выгоду для себя? Чем они мне так интересны и запали в душу?
Решение находится быстро. Я спрашиваю Чучельника, что он хочет взамен свободы своих пленников. Тот недолго думает, а затем говорит вполголоса:
– Если поймаешь Кошмара, так и быть, отпущу их.
Сразу понятно, что это какой-то мут, необходимый для коллекции. Я киваю, соглашаясь:
– Будет тебе Кошмар, но мне нужны инструкции.
Чучельник смотрит на меня округлившимися глазами, машинально приглаживая свои длинные сальные волосы – только что обычный смертный так легко согласился поучаствовать в охоте на, судя по всему, очень опасную тварь. Но мне все равно. Гораздо опаснее охотиться на людей. А уж с безмозглой тварью я как-нибудь справлюсь.
Мы заключаем устный договор, крепко пожав друг другу руки. В нашем мире этого достаточно – никакая бумажка уже не имеет юридической силы. Только доверие или предоплата. В данном случае я знаю, что, если приведу Кошмара, то Чучельник сдержит свое слово.
Из коридора слышится голос дочери психа:
– Я дома.
Вскоре в дверях показывается и сама девушка. Чумазое лицо, всклокоченные, нечесаные волосы с засохшими комками грязи. Она зыркает на меня исподлобья, затем оглядывает пленников, поворачивается к отцу и произносит:
– Я слизней насобирала. После дождика их всегда много.
Небольшое лукошко в ее руках почти до краев наполнено шевелящейся серой массой. Маленькие толстые тельца слизней копошатся, пытаясь выбраться из плетеной тюрьмы.
Дикарка с недоверием и подозрением глядит на меня, затем на пленников.
– Можно обедать.
– Мы не голодны, – спешит заверить Миша, еле сдерживая приступ тошноты.
Я тоже вежливо отказываюсь. Тут же нахмурившееся лицо девушки немного разглаживается, и она говорит уже более приветливо:
– Тут на всех бы и не хватило. Кстати, а чего ему надо здесь?
Девица бесцеремонно тычет в мою сторону пальцем.
– Он согласился поймать Кошмара.
При этих словах дикарка вздрагивает и окидывает меня долгим взглядом. Наверное, считает сумасшедшим. Чья бы корова, как говорится, мычала…

Мы сидим на автомобильных шинах, используемых здесь вместо стульев, и обсуждаем детали предстоящей охоты. Чучельник только что рассказал, как выглядит тот зверь, которого мне необходимо поймать. Описал ареал обитания – тут недалеко. Интересуется, не передумал ли я.
– Я свое слово держу, если обещал – поймаю.
Дикарка, сидящая рядом, тихо шепчет, но ее слова не ускользают от моего слуха:
– Или он тебя поймает…
– Только его в помощь возьму, – заканчиваю я, указывая пальцем на Мишу, – в качестве приманки.
Чучельник пытается спорить, затем машет рукой. Ну, вот и договорились.

Глава 4
Охота на зверя

Лесополоса за свалкой 

Свой байк я оставил на попечение Чучельника, наказав строго-настрого не прикасаться к нему своими грязными лапами. Я знаю, что моим пожеланиям он следовать будет.
Мы с Мишей бредем по лесополосе. Скрюченные деревья норовят уцепиться за одежду, тормозят, будто пытаются отговорить нас от приближающейся встречи с Кошмаром. У меня есть ориентир – огромный овальный камень, торчащий из земли, за ним начинается территория твари. Так мне сказал Чучельник, наказав двигаться строго на восток.
Парень идет рядом, опустив голову, я стараюсь поменьше разговаривать с ним – пусть придет в себя. Кажется, мои слова про приманку немного его шокировали.
Я не выдерживаю первым.
– Не волнуйся, – говорю, – на самом деле мне нужен лишь тот, кто меня подстрахует. Никакой приманки. Просто на спине у меня, как видишь, глаз нет. А Чучельнику сказал так, чтобы он тебя отпустил.
– Чучельнику? – Миша смотрит на меня, в глазах читается облегчение, смешанное с недоверием.
– А ты не видел его коллекцию?
Миша отрицательно мотает головой.
– Показывал он мне свои богатства, там чучелами мутантов несколько комнат под завязку забито.
Я вижу, что Миша сомневается во всем, что я говорю, и имеет на то основание – доверять каждому встречному не стоит. Я пытаюсь заслужить его доверие, достаю из-за пояса «ТТ» и вручаю парню:
– Держи, с оружием в руках спокойнее. Умеешь пользоваться?
Миша кивает и уверенно берет пистолет. Какое-то время идем молча. Под ногами шуршит прелая листва, воздух вокруг плотный, густой, застоявшийся, дышать тяжело. Я привык, что в лесу вовсю кипит жизнь: вздыхают, кричат, воют, рычат всевозможные обитатели, слышен шорох лап, когтей. Но здесь непривычно тихо. Видимо, Кошмар всех распугал в округе. С другой стороны, лес – это, конечно, громко сказано. Вроде бы когда-то здесь рядом были лесополосы и садоводческое хозяйство, вот и разрослись они за двадцать лет.
Вскоре действительно натыкаемся на камень. Он именно такой, каким его описал Чучельник – огромный, почти с человеческий рост, местами покрытый мхом, влажный, исцарапанный с одной стороны – кто-то поточил об него коготки. Камень – будто надгробие павшим и готовящимся пасть во имя и славу его хозяина. В ноздри ударяет резкий противный мускусный запах, и я понимаю, что мы во владениях Кошмара.
– Надо поискать хорошее укрытие и затаиться, – тихонько бормочу я, осматривая ближайшие деревья.
Вспоминаю слова Чучельника: «Он сам вас найдет, по запаху». Перспектива укрыться в кроне листьев не очень радует – я не знаю, как хорошо лазает по деревьям эта тварь, но внизу оставаться хочется еще меньше. Ближайшие к камню деревья мной забракованы – листва недостаточно густа, и мы как на ладони. Мы крадемся дальше, ветки хлещут по нашим лицам, за шиворот осыпаются листья. И внезапно мы натыкаемся на очень хорошее с виду укрытие – природа позаботилась о нас, сама того не ведая.
Деревья перед нами растут кружком, и за долгое время разрослись так, что образовали нечто вроде надежного убежища, скрытого от посторонних глаз. Ветки переплелись, густая листва укрывает, будто отличный маскхалат, попасть в укрытие можно только с одной стороны – через узкий проход среди стволов. Его при необходимости можно закрыть срезанными ветками. Лучшего места в лесополосе не сыскать: снаружи мы будем незаметны, изнутри, прильнув к листве, можно наблюдать за тем, что происходит снаружи, а сквозь ветки зверек крупнее полевой мыши не пролезет – слишком узко.
Миша устало приваливается к дереву, кладет «ТТ» на колени. Дозиметр показывает, что все в порядке – можно стащить с головы опостылевший респиратор. Лес и здесь служит надежной защитой от радиоактивной пыли, судя по всему, очагов поблизости нет.
В укрытии тесно, деревья, образовавшие его, растут совсем рядом друг с другом, вдвоем мы еле уместились. Зато прохладный воздух приятен, обдувает, несет в себе безмятежность и покой. И сюда почти не долетает вонь.
– Хочу спросить, – после минутного молчания говорит Миша.
Я поднимаю голову – до этого разглядывал мыски своих грубых ботинок. Делаю жест, мол, продолжай, я слушаю.
Миша смотрит мне прямо в глаза:
– Что это за местность? Где мы?
Вопрос застает меня врасплох. Похоже, парень и правда не знает. Ага, значит, не местный.
– Волгодонск.
Название ни о чем не говорит Мише, и я пускаюсь в географические разъяснения. С огромным трудом удается примерно объяснить. Парень ни черта не понимает в географии, да и глобус вряд ли видел, как и карту мира.
– А далеко от Москвы?
Ну, хорошо хоть Москву знает. А то я думал совсем недалекий.
– Больше тысячи километров.
Парень тихонько присвистывает. По-моему, он не до конца уяснил, сколько это на открытой местности, но главное понял – в настоящих условиях это очень много.
Я внимательно смотрю на него.
– Мой черед задавать вопросы. Я уже понял, что ты не местный. Откуда ты? И как здесь очутился.
В его глазах я вижу вновь вспыхнувшее недоверие, которое за последние часы мне почти удалось изгнать из головы парня.
– Если не хочешь, не отвечай. Мне, в общем-то, все равно.
Миша явно борется с соблазном рассказать все начистоту. Он нервно кусает губы, ерошит волосы. Наконец, решается:
– Из Москвы.
Я киваю.
– А как же очутился здесь? По всему видно, что недавно. И зачем?
Эти вопросы Миша оставляет без ответа. Ну хорошо, слишком многого я хочу, надо подождать, потом сам все выложит, и просить особо не придется.
Я снова возвращаюсь в мыслях к лесу. Кроме шелеста листьев от слабого ветерка – ничего. Будто вымерло все вокруг. Это не сулит ничего хорошего. Значит, серьезная опасность, перед которой пасуют звери. Что же это за зверь такой, Кошмар, и с чем его едят? Ладно, будем сидеть в засаде и ждать, когда пожалует это неведомое чудо-юдо. Чучельник уверял, что Кошмар часто «отирается возле этого камня».
В естественном убежище из стволов, веток и листьев я чувствую, как меня наполняет чувство покоя. Глаза слипаются, ветерок нашептывает приятные мысли о сне на природе, ласкает и успокаивает. Измотанный Миша засыпает быстро. Но беспокоиться не о чем: зверь сюда незаметно не проникнет, радиации нет. К тому же, на всякий случай я натянул по периметру нашего временного укрытия веревку, на которую привесил несколько консервных банок, захваченных со свалки – если заденет кто, мы сразу услышим. Можно спокойно дрыхнуть.
Сон человека, практически ежедневно встречающегося лицом к лицу с опасностью, чуткий – годы тренировок в реальных условиях, тут поневоле научишься. Засыпаю я практически мгновенно, чуть только закрываю глаза. А ведь собирался быть начеку. И несутся пестрой круговертью сны, один сменяя другой – из тех, что при пробуждении напрочь вылетают из головы, оставляя после себя лишь туман, который не разогнать при всем желании.
Просыпаюсь внезапно. Сам не понимаю, почему. Прислушиваюсь к ночной тишине замершего леса – вроде бы без изменений. Но нет, вот какой-то звук. Напрягаю слух, приникая ближе к просветам в стене деревьев. Будто кто-то скребет по камню, тихонько так, еле слышно. Втягиваю носом воздух – к свежим запахам леса явно примешивается непонятная вонь.
Я расталкиваю Мишу, знаками показывая молчать и сидеть тихо, а сам осторожно высовываюсь из нашего укрытия. Всматриваюсь назад, откуда мы пришли, но ночная тьма не уступает мне, сопротивляется, размывает контуры. За каждым деревом чудятся жуткие страшилища, но я знаю, что это воображение играет со мной. Легкий ветерок снова доносит тихий скребущий звук. Неприятный – от него бегут мурашки по коже.
Какое-то время я сомневаюсь, потом все же решаюсь пройти вперед несколько метров, прежде чем вернуться к Мише. Следуя сюда, мы оставляли зарубки ножом на стволах деревьев, так что с пути мне не сбиться. Я шагаю по прелой листве, осторожно переставляя ноги и стараясь поменьше шуршать, но мне кажется, что я произвожу столько шума в этой тишине, что даже тугой на ухо давно бы меня услышал. Вонь с каждым пройденным шагом все усиливается. Может, вернуться за Мишей? Все-таки в два раза больше глаз и ушей, к тому же, я оставил парня одного. Если на него нападут? Справится ли? С виду паренек выглядит уверенно, наверняка побывал в передрягах, не новичок. Но все равно неспокойно на душе.
Я всегда знал, что когда начинаешь в чем-то сомневаться, это здорово отвлекает. Вот и теперь неожиданно спотыкаюсь о какую-то корягу и теряю равновесие. Как назло, больно ударяюсь головой о землю, в глазах вспыхивают искры. Следопыт хренов! Уровень маскировки – самый высший, ага.
Проходит пара минут, прежде чем я прихожу в себя и, кряхтя, принимаю сидячее положение, использовав как опору растущее рядом дерево. В этот момент луна выглядывает из-за облаков и освещает небольшую полянку передо мной с тем самым камнем. Оказывается, я свалился аккурат на границе поляны. Увиденное в лунном неверном свете заставляет биться мое сердце чаще: друг напротив друга стоят невообразимая тварь, по-видимому созданная больной фантазией какого-то ученого, и Миша. Откуда парень взялся здесь? Наверное, не послушался и шел за мной все это время. Кошмар скалит огромные зубы. Вспоминаю описания Чучельника – он явно был скуп на эпитеты в адрес этой твари. Ее уродливая голова подергивается, узкие глаза-щели неотрывно смотрят на Мишу, а язык словно пробует воздух на вкус. Неестественно выгнутая спина мутанта утыкана какими-то шипами или слишком жесткой щетиной, сквозь кожу проступают позвонки. Стоит Кошмар на двух ногах, протянув непривычно длинные руки-клешни к парню. Руки у него жилистые, узлы мышц перекатываются под синеватой кожей, длинные когти, будто зазубренные ножи, указывают на парня. Ноги же вывернуты, как у кузнечика – тварь присела, очевидно для броска. Приглядевшись внимательнее, я замечаю, что у мутанта две пасти, располагающиеся одна над другой. Жуткое зрелище. В дополнение, вонь почти невыносима, обжигает носоглотку и вызывает рвотные позывы.
Я поднимаюсь на ноги, заметно пошатываясь, явно не готовый к встрече с этой тварью. В этот момент Миша медленно, будто во сне, вытаскивает «ТТ». Секунды тянутся как жевательная резинка, и мне кажется, что паренек не успеет. Но он успевает, раздаются два выстрела в упор. Тело твари дергается, страшный рев сотрясает воздух, и тут же действие срывается с места, словно заскучавшая по просторам лошадь в стойле, несется галопом, обгоняя сознание. Мой обрез изрыгает огонь, отдача относит меня, еще не до конца пришедшего в себя, назад. Кошмар прыгает, но мой выстрел застает его в полете, и он врезается в дерево. Сверху осыпаются листья и сухие ветки.
– Беги!!! – кричу я Мише, видя, как ворочается под деревом тварь, отряхиваясь от мусора. Пуленепробиваемая она что ли?
И Миша бежит. За ним, давая небольшую фору парню, устремляется Кошмар, одна его рука безжизненно болтается, задевая на ходу деревья, и этот факт позволяет Мише еще жить. Я бегу за ними, бегу так, как, наверное, никогда еще не бегал в этой жизни. В груди не хватает воздуха, легкие горят огнем. Приходится петлять между деревьями, следить за дорогой – в темноте легко споткнуться о корни и камни, коварно бросающиеся прямо под ноги. Несколько раз я теряю из виду беглецов, но нахожу их по шуму. Внезапно лес кончается, я вылетаю на свалку, останавливаюсь, хватая ртом воздух, и вижу, как Миша в пятнадцати шагах от меня вдруг проваливается под землю, а лапы Кошмара через мгновение хватают лишь воздух.
Со свистом рассекает воздух мой топорик и входит в затылок твари. Через мгновение и она скрывается с моих глаз. Преодолев последние метры, я понимаю, в чем дело. На дне ямы-ловушки, устроенной Чучельником для отлова монстров в свою чудную коллекцию, барахтается Миша, придавленный неподвижной тушей Кошмара. «Надо же, в темноте при лунном свете не промахнулся», – удовлетворенно отмечаю про себя я. Парень чертыхается и силится вылезти из-под твари, но ему это не удается. Из раны на голове Кошмара вытекает густая черная маслянистая кровь, заливающая лицо Миши. Я усмехаюсь и сажусь на край ямы, наблюдая за возней внизу. Напряжение последних мгновений отступает, теряется в мутной ночи, я почти физически чувствую, как оно выходит из меня.
Я спрыгиваю на негнущихся ногах на сырой пол ямы, легкие отзываются приступом боли. А раньше такая пробежка не отняла бы у меня столько сил. Старею. Общими усилиями мы отбрасываем тело Кошмара, и я помогаю парню подняться. Он не выглядит сильно испуганным, держится за бок. Спрашиваю:
– Ранен?
Миша машет рукой, мол, все в порядке. На лице его тут же появляется гримаса боли.
– Если больно, радуйся, значит, еще жив. Вряд ли мертвые испытывают боль.
Рана оказывается неглубокой – коготь твари проткнул бок парню.
– Вернемся к Чучельнику, залатаем.
Сказав это, я озадаченно смотрю вверх. Хм, когда вернемся… Когда спрыгивал на помощь Мише, я как-то не подумал о том, как же буду отсюда выбираться. Приваливаюсь к сырой стенке и смотрю на небо. Луна насмехается над нами, показывая язык. Ладно, сперва надо отдышаться – очень уж много сил отняла эта пробежка по лесу, – а потом подумаем, что делать. Можно подсадить Мишу, подбросить, чтобы он ухватился за край ямы. Задача мне вполне по силам. Или в сырой податливой земле выкопать ямки, чтобы, цепляясь за них, попробовать выкарабкаться.
Я смотрю на парня, в свете луны его лицо кажется бледнее, чем обычно. Впрочем, дети подземелий традиционно не могут похвастаться загаром. Мне хочется его приободрить.
– Славно поохотились. Шустрая тварюга оказалась.
Миша переводит взгляд на меня, и тут его накрывает. Парню очень хочется выговориться – так часто бывает, когда только что находился на волоске от смерти. Слова льются, он путается, сбивается, но то, что я слышу, меня поражает.
Про юг зеленой ветки Московского метро я кое-что знал – караванщики рассказывали. А вот остальное… Миша поведал мне невероятную историю с дирижаблем, на котором группа смельчаков отправилась в Калугу, откуда они получили радиосигнал. Как, гонимые ветром, они попали в магнитную бурю и после почти целого дня мотания в воздухе рухнули в лесу. Как потеряли двоих, старика и молодого парня, которые умерли от лихорадки. Как, в итоге, они со старшим товарищем угодили в ловушку Чучельника и оказались пленниками.
Дирижабль, черт возьми! Еще совсем недавно, расскажи мне кто нечто подобное, ни в жисть бы не поверил. А приходит на ум рассказ одного мужчины, который, якобы, видел, как некий овальный объект упал недалеко в лесу. Ему тогда тоже никто не верил, мол, мало ли что привидится в ночи. Но теперь, сопоставив слова мужчины и слова Миши, поневоле задумаешься: не в том ли лесу, где мы отлавливали Кошмара, они упали?
– А долго от свалки до места падения?
Парень мотает головой:
– Не очень.
Какое-то время он молчит, а потом добавляет:
– Нам бы дирижабль починить и до Калуги попробовать добраться. Говорят, они там в беде большой. Но у нас даже инструментов нет, и баллонов с газом – запасные мы по дороге скинули, иначе разбились бы. Так что толку от него больше нет.
– Я знаю, куда вам надо идти. Есть тут недалеко одна община, они могут помочь. У них серьезные возможности: на бывшем заводе «Атоммаш» обитают. Я провожу, тем более, сам хотел туда заглянуть.
– А Чучельник отпустит Данилова?
– Куда же он денется. Мы свою часть уговора выполнили, и он выполнит. Слово свое он сдержит, ты на этот счет не волнуйся даже. И пикнуть против не посмеет. Вообще, он человек нормальный. Со странностями, это да, ну а у кого их нет?
– А зачем мы ему нужны были? Тоже для коллекции? – от этой догадки глаза Миши расширяются.
– Не, за ним такого не замечал. Нормальные люди ему неинтересны. Скорее всего, выгоду какую-то хотел поиметь. Может, продать кому?
За разговорами проходит немало времени, небо начинает потихоньку светлеть. Миша беспокойно смотрит вверх. Я перехватываю его взгляд и понимаю опасения – это я привык разъезжать по поверхности и днем, и ночью, а паренек явно не привык к дневному свету, это может быть опасно для его глаз.
– Надо выбираться.
Я встаю и ковыряю пальцем стену – земля податлива. Тело Кошмара, скорее всего, придется оставить здесь. Потом вернемся с подручными средствами, чтобы достать тушку со дна ловушки. «Хорошо хоть Чучельник кольями дно не утыкал, – думаю я, – а то доставал бы из ямы три трупа вместо одного».
И только я достаю нож, чтобы начать вырезать ступеньки, как над нами вырастает фигура хозяина ловушки. Она заслоняет свет луны, но по сгорбленной, непропорционально сложенной фигуре я его сразу же узнаю. Чучельник сдвигается вбок, позволяя луне снова осветить яму-ловушку. Крючковатые пальцы перебирают манжеты одеяния, лицо подергивается, словно в него плеснули чем-то неприятным, на глазу – привычное пенсне, сквозь которое Чучельник разглядывает гостей. Наконец, он понимает, кто угодил в ловушку, и губы растягиваются в кривоватой улыбке.
– Гляди-ка, – задумчиво говорит долговязый хозяин свалки. Приглаживает рукой свои длинные сальные волосы, упавшие ему на глаза, смотрит на тушу Кошмара и изрекает очередную гениальную во всех смыслах фразу: – Ишь ты…
– Выбраться не поможете? – Миша застывает в надежде услышать положительный ответ.
– Попал, – радостно лепечет Чучельник, тыкая пальцем в Кошмара, лежащего на дне. Затем обдумывает слова парня и молвит: – Помогу. Отчего бы не помочь. Только сгоняю за веревками и лестницей.
– Желательно побыстрее, а то здесь воняет как от протухшей жабы. В сортире и то лучше запах! – как и я, респиратор Миша потерял на бегу парой часов ранее, и теперь затыкает нос рукавом, что не сильно помогает.
– Воняет? – Чучельник водит носом, но, кажется, ничего не замечает.
– Еще как! Даже вонь свалки перебивает.
Чучельник хмурится.
– Я бы попросил, молодой человек! Это не свалка, а частная собственность. А по законам военного времени за излишнее проявление интереса к чужой частной собственности можно и расстрелять до выяснения обстоятельств. Во избежание эксцессов, – долговязый явно горд, что так красиво завернул.
– Но-но, расстрелять. Тихо ты. Сто раз уже говорили, что мы в твою собственность не лезли, и намерений у нас таких не было. Вот сейчас как проделаю парочку дырок в твоей голове, – Миша наводит на Чучельника «ТТ».
Тот улыбается, показывая кривые гнилые зубы.
– А вызволять вас отсюда кто тогда будет? Так и подохнете здесь от голода и жажды. Может, подольше протянете, если жрать друг друга будете. Сначала вон того, – палец Чучельника показывает на Кошмара, – а потом по принципу, кто сильнее.
– Ладно, хватит дурью маяться, – я обрываю перепалку на самом интересном месте. – Уже неважно, почему они здесь оказались. У нас с тобой уговор: я тебе Кошмара, а ты отпускаешь своих пленников. Кошмар, вот он, валяется. Ферштейн?
Чучельник чуть ли не с сожалением кивает и исчезает. Через несколько минут он появляется снова с лестницей в руках и мотком вполне добротной бечевки. Скидывает ее нам, мы обвязываем тушу Кошмара, затем по лестнице карабкаемся наверх. И уже втроем вытягиваем следом мертвого мутанта.

* * *

Я с подозрением смотрю на дымящиеся кружки с «чаем», поставленные перед нами на низенький стол. Мы сидим в самой большой комнате: я, Миша, Данилов и Чучельник. Поодаль, забившись в угол, затаилась дикарка-дочь, зыркая на гостей огромными глазами. Ранее мы условились с Мишей, что при хозяине свалки не будем поднимать тему дирижабля. Слава богу, туша Кошмара лежит в самой дальней комнате, хотя Чучельник хотел притащить ее сюда, чтобы получше рассмотреть. Пришлось чуть ли не за руку его удерживать. Но вонь долетает даже сюда, для нее и земляные стены не преграда. Будь моя воля, я бы оставил мута в той самой ямке, а сверху засыпал землей с горкой. Мне кажется, я уже никогда не смогу забыть этот запах: тошнотворно-сладкий, едкий, режущий глаза и вызывающий спазмы в желудке.
Лезвие своего топора я уже раз десять вытер тряпкой, смоченной в спирте, чем вызвал недовольство Чучельника, мол, зря перевожу продукт, предназначенный для медицинских целей. Но хозяин свалки пребывает в хорошем расположении духа. Еще бы, такой улов. Самому-то ему с этим мутантом было не справиться, а в ловушки тварина не попадалась.
– Нет, но какие у него лапы, видели?! Одни мышцы! А когти получше любых ножей! Он без сомнения станет жемчужиной моей коллекции! – восклицает Чучельник.
Миша при упоминании о когтях морщится и прикасается к раненому боку, который я перевязал более-менее чистыми тряпками. Рана неглубокая и доставляет при передвижении лишь небольшой дискомфорт. Неудивительно, что Миша наотрез отказался задержаться здесь, на свалке, даже на пару дней. Ему не терпится оказаться среди нормальных людей. Данилов тоже не возражает, лишь озабоченно о чем-то пошептался с Мишей. В итоге решено выдвигаться через несколько часов, сразу как стемнеет – москвичи на солнце все равно что слепые кутята.
К сомнительному «чаю» из нас троих так никто и не притрагивается. Он медленно стынет, пока дикарка, наконец, не убирает чашки со стола, недовольно цыкая. Напоследок ее взгляд задерживается на Мише, и девица вдруг краснеет, отводя глаза. Даже постъядерному ежу понятно, что парень ей понравился. Но тут уж, понятно, без вариантов. Даже если не брать в расчет явные проблемы с головой, для начала с крали нужно как-то отскрести толстый слой грязи, да повадки животные куда подальше засунуть.
– Куда вы теперь? – спрашивает Чучельник.
– К атоммашевцам, – отвечаю я.
– Угу. Слушай, ты заезжай на следующей неделе. Еще одно дело будет к тебе.
– Если жив буду, – киваю я.
Чучельник с дочерью провожают нас до порога и еще долго смотрят нам вслед.

Глава 5
«Атоммаш»

Промзона и территория завода 

Дорога петляет под колесами по поросшей высокой травой степи. Мне приходится ехать очень медленно, то и дело останавливаясь: Мишу, памятуя о его ране, я посадил на байк, – пришлось впервые в жизни пренебречь своим правилом, – но Данилов вынужден идти пешком. Луна скрылась в низких облаках, поэтому очертания «Атоммаша» и промзоны проступают только тогда, когда мы уже совсем рядом. Переваливаем через поросшие сорной травой железнодорожные пути – раньше они вели к станции Заводской, обслуживающей промзону и сам «Атоммаш», – минуем полуразрушенные строения и склады. Промзона выглядит заброшенной, все, что можно было отсюда утащить, давно унесли. В стенах зданий зияют дыры, на узких дорогах по обочинам догнивают каркасы автомобилей, сквозь бетонные заграждения тут и там пробивается растительность, гигантские вьюны густо оплетают бывшие заводы. Понятно, почему люди укрылись на территории «Атоммаша», обчистив прилегающие к нему территории и забросив их – держать под контролем такие обширные пространства им просто не под силу. Иногда встречаются дикие собаки, провожающие нас злобными взглядами, но они не решаются подойти поближе – видимо, отпугивает глухо рычащий мотор байка. Не чета местные барбосы волколакам, те не раз пытались атаковать меня даже на большей скорости. Мы неторопливо выбираемся из промзоны, и нашим глазам предстают огромные корпуса «Атоммаша», от их размеров захватывает дух. Над заводом с криками носятся какие-то птицы, но они пока не представляют для нас опасность. Слева неприветливое черное небо царапают сохранившиеся трубы ТЭЦ, только они уже не дымят, как раньше, а лишь молча взирают на окружающих. Если приглядеться, при свете иногда выглядывающей из-за облаков луны на самой высокой из них можно заметить гнездо. Ясно, поблизости лучше не рыскать – есть риск нарваться на негостеприимный прием.
Движемся по дороге из потрескавшихся плит, поросших бурьяном, со скоростью черепахи, и меня это жутко бесит – мы сейчас просто отличные мишени. Время от времени я включаю фонарь, чтобы понять, что мы на верном пути. Ныряем под арку теплосетей, с труб которой бахромой свисает почерневшая стекловата. Прямо по курсу вдруг вырастает не очень высокий забор из каменных плит, сверху густо опутанный колючей проволокой. Я заглушаю движок и вслушиваюсь в тишину. Очевидно, нас заметили – по периметру вдоль забора замечаю вышки, только наблюдатели пока старательно прячутся, оценивают нас, видимо планируют, что с нами делать. Лучше не делать неосторожных движений – понятно, что мы на мушке.
– Не дергайтесь, – на всякий случай предупреждаю я своих спутников, хотя это и излишне, они все прекрасно понимают и сами.
Я слезаю с байка размять ноги – пока ничего не остается, кроме как выжидать. В десяти шагах от нас – серые металлические ворота. Ими явно пользуются, хотя и нечасто – или, во всяком случае, за их состоянием следят. Мы идем на определенный риск – наверняка не знаешь, что там за хозяева внутри, как отнесутся к чужакам. Не лучше ли нас пристрелить, а имущество забрать себе? Но я не слышал от других общин ничего особо плохого про атоммашевцев, кроме того, что община закрытая, всякое отребье в свои ряды не принимают. Возможно, мне найдется там работа, иначе я бы десять раз подумал, сопровождать ли сюда Ивана и Мишу. Время сейчас такое – каждый ищет прежде всего личную выгоду.
Минуты струятся, как сухой песок сквозь сжатые ладони – медленно, по крупице. Душно, последние августовские ночи несут степной зной, бандана на голове влажная от пота. Я смотрю на Данилова и Мишу, они стоят рядом, разглядывая окрестности и временами бросая опасливые взоры на небо. Я бы, конечно, предпочел путешествовать днем, но что поделаешь с этими детьми подземелий? Непривычны они к дневному свету.
Вдруг ворота, протяжно гудя, начинают открываться. Наконец-то! Я уж думал, и ночевать здесь останемся. Охранники на вышках определенно взяли нас на мушку, поэтому я демонстрирую пустые ладони, показывая, что никаких неожиданностей для атоммашевцев не заготовил.
Когда ворота отъезжают в сторону, я вижу, что напротив нас стоят трое. В руках «калаши», пусть и не направленные явно на нас, но вскинуть ствол и выстрелить займет у них долю секунды, а ведь есть еще вышки. Глухой голос из респиратора стоящего посередине мужчины заставляет обратить на него внимание:
– Кто такие? Зачем здесь?
– Дело есть. Веди нас к своему начальству, – бурчу я в ответ.
Сколько же подобных диалогов уже случалось за мою жизнь! Ничего не меняется: всем интересно, кто же я такой и какая у меня цель.
Мужчина пытливо оглядывает нас.
– Оружие придется сдать.
Я киваю – без этого нас просто не пустят внутрь. Вытаскиваю из-за пояса обрез и «ТТ», добавляю к ним топор и протягиваю подошедшему ближе охраннику, затем извлекаю из голенища нож, и он следует по тому же маршруту. Данилов с Мишей также сдают оружие, которое Чучельник им благополучно вернул.
– Следуйте за мной.
На ближайшей к нам вышке вдруг вспыхивает прожектор, заставляя резко зажмуриться. На кой черт? Теперь мы как на ладони, лучше обойтись без резких движений. Мы входим на территорию завода «Атоммаш». Байк я оставляю сразу за воротами, похлопав его по стальному боку и пообещав надолго не бросать. Свет теперь бьет нам в спину, можно спокойно осмотреться, не жмурясь. Что я и делаю.
– Как-то у вас здесь уныло, ребята.
На земле тут и там разбросаны гнутые железки, останки транспорта, из земли торчат ржавые воздуховоды. Я знаю, что здесь, на территории, под землей есть бомбоубежище. Наверняка община обосновалась там и в подвальных помещениях корпусов. Пытаюсь запомнить дорогу на случай возможного отхода.
Мы минуем третий корпус, у стен которого один из сопровождающих перекидывается парой слов с другой группой охранников, следуем дальше к первому корпусу. Рядом на железнодорожных путях стоят ржавые товарняки, цистерны с облезшей краской. Пути подводят к многочисленным воротам в стене корпуса, сейчас закрытым. Насколько я помню, первый корпус был самым большим. Кажется, что грязная серо-голубая стена завода нескончаемая, мне уже порядком надоела эта пешая прогулка. Я нетерпеливо обращаюсь к охраннику:
– Далеко еще?
Тот смотрит на меня задумчивым взглядом и отвечает не сразу:
– Ты куда-то торопишься?
Я хмыкаю и сдерживаюсь, чтобы не влепить смачный подзатыльник этому слишком уверенно себя чувствующему типу.
Вскоре мы добираемся до угла корпуса и сворачиваем направо. Слева тянется небольшая мрачноватая рощица разросшихся хвойных деревьев. Подходим к административному зданию, перед которым я вижу очертания памятника. Смотри-ка, еще сохранился бюст Курчатову – одному из тех, кто, поневоле, благодаря своей гениальности, причастен к тому, что мир скатился в ад. На миг один из фонариков сопровождающих нас людей выхватывает монумент. Мне даже кажется, что глаза великого физика смотрят осуждающе, будто он хочет сказать, что он потратил столько сил не для того, чтобы мы в один момент воспользовались всеми накопленными достижениями во вред человечеству. На верхних этажах администрации уже давно отсутствуют стекла в окнах, здание не выглядит жилым, но мы направляемся именно к нему. Тут я замечаю, что первый этаж серьезно укреплен – вместо стекол в окнах – жестяные листы с вырезанными кое-где бойницами, у входа – два блокпоста за рядами мешков с песком, ощетинившиеся пулеметами. Серьезная защита, неплохо ребята здесь окопались!
У блокпостов случается еще одна задержка: один из наших сопровождающих долго беседует с охраной, даже тихо спорят о чем-то. Затем он оборачивается и машет нам рукой.
Внутри также есть блокпост – недалеко от входа, да и проскочить незаметно через узкий КПП никак не получится. Мы остаемся здесь, под дулами автоматов постовых, а наш охранник уходит, очевидно, докладывать начальству о нас.

В бомбоубежище под «Атоммашем» 

Мужчина лет пятидесяти, с шикарными усами и абсолютно лысой головой внимательно смотрит на нас. Он покачивается в стареньком, противно поскрипывающем кресле. Отчего-то я сразу вспоминаю дверь в кабинет Веденеева и тот жуткий звук несмазанных петель. Эх, не увидеть тебе твои документы, Андрей Палыч! Застрял я в своем городе, и похоже, что навсегда.
Мы стоим перед длинным столом, за спиной – охрана, и я чувствую, что дула автоматов направлены прямо нам в спины. Меры предосторожности, мать их. Это вам не бардак все у того же Веденеева.
– Кто такие? – я слегка улыбаюсь. Прямо дежавю, надо начинать заново выстраивать отношения. Что ж, у меня нет причины скрывать, кто я и откуда прибыл. И я выкладываю начистоту, что в городе оказался впервые спустя двадцать лет, потому и не знаю еще существующих здесь порядков. Мимолетом упоминаю Аксинью, и при этих словах усач отчего-то хмурится, досадливо отмахиваясь.

Затем настает черед Данилова, и глаза у мужчины за столом буквально лезут на лоб, когда он слышит про историю с дирижаблем. Разговор сразу приобретает деловой характер, все стороны хотят получить выгоду из существующего положения вещей.
– В суматохе забыл представиться, – усач потирает руки – словно две наждачные бумаги встретились после долгой разлуки. – Григорий Викторович. Степаненко, – добавляет он, подумав. – Глава атоммашевской общины. Да вы не стойте, присаживайтесь.
Он кивает на разнокалиберные стулья, а сам встает с кресла и подходит к шкафу у стены, достает оттуда четыре стакана, а откуда-то из-под стола – бутылку с жидкостью темно-янтарного цвета.
– «Чивас Ригал», – произносит Степаненко, явно гордясь собой. – Осталась бутылочка из запасов, сто лет, наверное, такое не пили?
Вижу, мужик чувствует для себя выгоду. Не зря же он так заинтересовался рассказом про дирижабль.
– Ну, а сильно поврежден? – как бы между прочим спрашивает атоммашевец Данилова.
– Обшивка – здорово, но это поправимо, если ресурсы есть, – отвечает тот. – И один двигатель, хотя подробностей сказать не могу – не копался еще в нем. Плюс потерян весь запас гелия.
– Гелий – не проблема. А ты пилот?
Данилов кивает.
– Отлично, отлично. Ну, будем!
Глоток виски с непривычки обжигает горло. Я морщусь, хотя вкус несравнимо лучше суррогата в московской подземке. Иной раз такую бражку бодяжат, что люди с нее сразу копыта двигают. Здесь же чувствуется букет, настоящий, с привкусом фруктов, специй и карамели. По телу разливается тепло.
Миша осторожно пробует и отодвигает стакан – парню, рожденному под землей, неведома прошлая жизнь с ее вкусами и удовольствиями.
– Разумеется, – продолжает Степаненко, – услуга за услугу. Нам бы очень не помешала ваша помощь, если мы починим дирижабль, – говорит и внимательно смотрит на Данилова: как тот поведет себя, проскользнет ли эмоция? Но лицо Ивана непроницаемо.
– Какая помощь?
Степаненко плещет в пустые стаканы еще на палец. Не спеша достает самокрутку, предлагает нам, мы отказываемся, и он затягивается в одиночестве.
– Людей перебросить через залив. Сколько там человек вмещает твоя машинка?

На первое время с переговорами покончено. Находится и для меня работа – отвезти пару деталей, которые будут готовы завтра, в другую общину. Сложность в том, что добираться надо до АТС, а по словам Степаненко, возле памятника «Мирный Атом» на кольце не так давно обосновалось нечто странное – то ли сильный ментал, то ли какая-то аномалия. Еще не изучили явление как следует. Если же окружным путем – то через жилые кварталы и намного дольше, да и рисков там не меньше – в городе полно мутантов развелось, и банды на улицах промышляют, можно на засаду нарваться. Поэтому во всех отношениях по широкому проспекту Курчатова следовать лучше. На что я ему отвечаю:
– Меня не пугают ни мутанты, ни банды, ни аномалии. Я их уже столько повидал, что иммунитет выработался. А жить вечно невозможно, поэтому справлюсь как-нибудь. А не справлюсь, значит, не судьба.
Григорий Викторович любезно предоставляет нам возможность разместиться у них. Из административного здания можно сразу попасть в бомбоубежище, сооруженное еще при строительстве завода-гиганта. Свободных помещений там много, я так понимаю, община атоммашевцев не особо многочисленна, зато прекрасно вооружена – ранее недалеко отсюда располагалась войсковая часть. Нам выделяют комнатку, одну на троих, но вполне комфортную для проживания.
Когда мы остаемся одни, я спрашиваю Данилова:
– А ты не чувствуешь подвоха во всей этой ситуации? Не заметил, как переменилось у него настроение, чуть только про дирижабль узнал?
– А у нас есть выбор? Сами не починим, а застрять здесь совсем не хочется.
Я усмехаюсь:
– Что, так сильно тянет обратно в столицу нашей родины?
– Сначала в Калугу, – встревает в разговор Миша. – Мы должны выполнить задание до конца. Иначе зря столько людей погибло.
– Ну, хорошо, посмотрим, как дальше будет.
– Слушай, – обращается ко мне Данилов, – а как тебя звать-то? Так и не знаем до сих пор.
– Зовите меня Ямахой, – и, на удивленный немой вопрос в глазах Ивана, поясняю: – Мое прошлое умерло. И старое имя – вместе с ним.

* * *

Бомбоубежище под «Атоммашем» вполне приличное и достаточно большое. Оно состоит из жилых отсеков, генераторной, комнат с баками для воды, складских помещений и вентшахт. Производственные мощности атоммашевцев явно находятся в другом месте – скорее всего, либо где-то в цехах, либо в подвальных помещениях корпусов завода. Народ живет в комнатах наподобие нашей, а также в главном жилом отсеке, разделенном на отдельные помещения при помощи подручных материалов. Пожилых людей, как и детей, в убежище мало. Или дело в позднем вечере? Бросается в глаза и большое количество мужчин в серой униформе, чем-то напоминающей «фирменный» стиль бойцов Ганзы – подтянутых, спортивного телосложения. Явно что-то вроде местной касты полицейских или военных, из них и набирается охрана на дежурства по периметру. Впрочем, это объясняется необходимостью держать под контролем огромную территорию.
Чтобы не сидеть без дела, я прохаживаюсь по бомбоубежищу. Меня, как чужака, сторонятся, видно, гости здесь не в особом почете. На глаза попадается старик, приторговывающий какими-то амулетами – понятно, что доживает свой век и на серьезную работу уже не пригоден, вот и крутится, как может. От нечего делать я задерживаюсь возле его нехитрых поделок, разложенных на доске. Старик беспокойно смотрит на меня, ерзает на месте. Вот и он туда же! Даром, что потенциальный клиент нарисовался, так все равно трусит перед чужим. Я нарочно медлю, рассматривая смешные амулеты, подцепляю пальцем один из них, выуживая из спутанного клубка других таких же. На веревке болтается то ли зуб какого-то животного, то ли просто грубая подделка из кости, напоминающая клык.
– Чего это?
– А то сам не видишь. Коготь Кошмара.
Я ухмыляюсь. Как же, видел, и совсем недавно. Как говорится, ничего общего.
– Маленький какой-то Кошмарик. Новорожденный, что ли?
– Знаешь что! Шел бы ты, умник… – начинает торговец, но я останавливаю готовый сорваться с его уст поток брани поднятой ладонью. Достаю из кармана три патрона и швыряю старику.
– На, держи. И в следующий раз легенду получше придумай.
Медленно иду дальше.
– С-стой! – заикаясь, кричит в спину старик. – Амулет забыл!
– Оставь себе, у меня своих амулетов полно, – бросаю я через плечо и удаляюсь.

Мы сидим в комнате и тихо беседуем. День принес нам немало впечатлений, и кажется, что с охоты на Кошмара прошла минимум неделя.
– Как бок? – я киваю на рану, которую в местном медпункте как следует промыли, зашили и перевязали.
– Нормально, уже почти не беспокоит.
– Что ж, тогда, думаю, пора на боковую, ночь уже, – я с удовольствием вытягиваю ноги на грязном матраце и широко зеваю. – Все-таки сутки не спали, а силы нам нужны. Да и народ местный уже улегся, слышите, как тихо?
Не успев договорить, я слышу шорох в коридоре. Спустя несколько секунд в приотворенную дверь заглядывает тот самый старик, который торговал амулетами.
– Не с-спите?
Оказывается, тщедушный коммерсант нарисовался, чтобы поблагодарить меня.
– Ни к чему это, – отвечаю я ему, но он продолжает бормотать извинения за грубость и рассыпаться в благодарностях.
В итоге, мы приглашаем его в комнату.
– Чайку бы, – бормочет Данилов, и обрадовавшийся старик тут же кивает и достает из вещмешка на спине термос, затем исчезает на пару минут и снова появляется с жестяными кружками.
Чай пахнет бесподобно. Аромат мяты и бергамота разносится по комнате, травит душу, щекочет ноздри. Настоящий чай!
– Ну, расскажи нам, старче, как вы здесь поживаете, раз уж все равно сон наш нарушил.
Из рассказа старика мы начинаем примерно представлять ситуацию в Волгодонске. Новый город разбит на общины, практически не поддерживающие связь друг с другом и не пересекающиеся интересами. Больше всех повезло «Атоммашу» – на его территории находилось огромное бомбоубежище, да и производство какое-никакое удалось наладить, благо возможности завода позволяют. В Красном Яру возле залива теперь казачья ставка с атаманом – в свое время часть народа, не согласная с политикой атоммашевцев, ушла туда и основала Казачью Вольницу. Со старым городом отношения очень напряженные, но залив является естественным препятствием между ними, а мост давно разрушен. Именно этот факт удерживает от полномасштабной войны. Тем не менее, это не мешает худо-бедно торговать друг с другом. Атоммашевцы поставляют запчасти, инструменты, какое-то оружие и боеприпасы, а взамен получают продовольствие – в бывших садоводствах и базах отдыха, раскинувшихся вдоль берега Дона, жители старого города разводят животинку, выращивают овощи и фрукты. Старый город гордо именует себя Республикой, и он менее разобщен, а в наследство им достались и городской порт, и яхт-клуб, так что в средствах передвижения по воде республиканцы не испытывают недостатка. Зато технологически они менее развиты, вот и приходится детали для моторных лодок и катеров периодически заказывать атоммашевцам.
Цимлянская ГЭС разрушена – во время войны по ней нанесли удар, и что там, в Цимлянске, теперь – неизвестно. Хотя некоторые утверждают, что встречались с цимлянцами, а значит, жизнь в соседнем городке тоже есть. Что касается Волгодонской АЭС, вряд ли она уцелела. Старик говорит, что по ней нанесли точечный удар – скорее всего тактическими ракетами с натовских кораблей, базировавшихся в Черном море. Почему именно тактическими? Да просто корпус атомной станции разрушен, а реактор уцелел. Будь по-другому, и город на сто процентов не выжил бы. Но туда не сунуться, не проверить – мутантов развелось выше крыши, так что какие-то утечки, скорее всего, были.
А еще есть степные, которые совершают налеты и на старый, и на новый город. Люди еще называют их выродками, потому как те, якобы, уже утратили все человеческое и только внешне похожи на обычных людей. У них на пути лучше не становиться – степные отличаются особой жестокостью. Наверняка неизвестно, где они обитают, но появиться могут, где угодно, и постоянно совершают набеги то на старую часть города, то на новую. Казачья Вольница также страдает от набегов выродков.
А дальше старик рассказывает такое, что впечатляет даже меня, хоть и попахивает вымыслом или больной фантазией.
– Но главная беда для всех выживших приходит с Цимлянского моря. С-слышали вы когда-нибудь о Саркеле? Не о п-поселке на берегу, а о том, настоящем, что был затоплен и теперь на дне рукотворного моря?
Я неопределенно киваю. Что-то смутно крутится в голове, но точно вспомнить уже не могу.
– Во время советской власти при строительстве Цимлянского водохранилища было решено затопить с-старый Саркел, так как он не укладывался в масштабные п-планы руководства страны и находился как раз на том месте, где должно было появиться море. – Старик отхлебывает из кружки остывший уже чай и продолжает: – Это ж надо додуматься, уничтожить д-древнюю хазарскую крепость! Вот так однажды и стал Саркел Донской Атлантидой. И все бы ничего, но несколько лет назад вдруг с-словно кто-то окончательно проклял наш город. И теперь в самую безлунную ночь внезапно загорается маяк недалеко от Волгодонского порта и светит нереальным, призрачным, потусторонним светом. И поднимается тогда со дна з-затонувшая крепость, полуразрушенная, мертвая и мрачная. И ползут на город оттуда всякие жуткие твари, и накрывает город волна смрада, ужаса и смерти. Лучший выход – спрятаться к-как можно дальше, забиться в угол и сидеть тихо. Слава богу, происходит это не каждую ночь, но все чаще и чаще.
– Ну ты, старик, мастер сказки рассказывать, – Данилов улыбается, глядя на гостя.
– Не сказки это, – сердито отвечает старик. – Не верите – спросите у народа, у нас Саркел многие видели. Говорят, только от одного этого жуткого неестественного света уже свихнуться можно.
– А чего же маяк не порушили тогда, если на его свет монстры прут? – интересуется Миша. – Взорвали бы его, да и дело с концом.
– Жить хочется, – подумав, говорит старик, – кто пожелает смертником быть? Каждый и надеется, что в этот раз смерть мимо пройдет, не заметит.
– Лучше смириться? Пока все не вымрете?
– Мал ты еще, юноша. Есть вещи, которые не под силу смертным. Хотя кое-кто считает, что свет маяка можно потушить, но для этого надо разбить фонарь на его верхней башне кирпичом или камнем из стены той самой хазарской крепости.
– А для этого надо оказаться в Саркеле, когда он поднимется из воды. Мало того, что доплыть до него, так еще и как-то выковырять камешек из стены, – подытоживает все сказанное Данилов. – Понятно, что желающих не нашлось.
– Не совсем так. Теоретически до Саркела можно и не плыть. Перед тем, как крепость канула в небытие, к-кирпичи активно растаскивало местное население для своих построек, так что камни хазарской крепости можно найти и в городе. Но в-все равно, добраться до маяка – гиблое дело…
– Ладно, – вдруг спохватившись, подскакивает старик, – не буду отнимать больше у вас время, и так задержался неприлично долго. П-пойду я. Спокойной ночи.
– И тебе не хворать, – Данилов отворачивается к стенке, бурча что-то вроде «какой уж тут покой после таких рассказов…»

Глава 6
Новый город

Проспект Курчатова, новый город 

Наутро Степаненко дает мне последние разъяснения, кому и куда доставить сверток, завернутый в промасленную бумагу.
– Ты смотри, они там немного странные, но люди вроде бы порядочные. Так что на заскоки внимания не обращай, просто отдай сверток, и все.
Я киваю.
– Да, и с аномалией на «Мирном Атоме» осторожнее, непонятно, что там вообще поселилось, зря не рискуй.
Мой байк перекочевал в небольшую пристройку у административного здания. Дверь со скрипом уходит вверх, я вхожу в небольшое помещение и пытливо осматриваю своего старого верного друга.
– Ну что, прокатимся?

Я мчусь по проспекту Курчатова навстречу кошмару. Позади раскинулись корпуса «Атоммаша», впереди распростер объятия родной город. Он стремительно приближается – мертвый, разрушенный, как и весь мир. Осознавать это невыносимо. Сердце сжимается при виде осыпающихся домов, тронутых плесенью стен и гниющих автомобилей. Что же тянет меня каждый раз на заброшенные улицы Волгодонска? Это похоже на самобичевание. Мне кажется, Аксинья специально загнала меня сюда, заточила, а теперь наблюдает за мной, веселится, глядя на мои мучения. У искореженного здания техникума приходится замедлиться – прямо посреди проспекта развернуло «КамАЗ», на его ржавом боку отчетливо виднеются глубокие борозды. Того, кто их оставил, лучше обходить, – а еще лучше объезжать – за километр. В осколках стекол, кое-где еще оставшихся в окнах техникума, сверкает солнце, периодически показывающееся из-за низких серых туч. Духота давит, остатки асфальтовой дороги исходят паром. Я кидаю беспокойный взгляд на дозиметр – фон слегка завышен, но волноваться не стоит. Петляю между брошенных автомобилей, миную ряд обшарпанных жилых домов и здание банка, опутанное бурыми колючими ветками растений.
За вычищенным до голого пола гипермаркетом, построенным некогда на месте долгостроя Горкома, открывается площадь Курчатова. Ее фонтаны давно пересохли, от них остались одни кривые ржавые трубки. Прямо в центре площади, перед зданием типового совкового Дворца культуры имени Курчатова, резвятся одичалые шавки. Повизгивают, отнимают друг у друга какой-то сомнительного вида комок, спутанный и грязный. При звуках мотора собаки поднимают морды, но тут же отводят взгляд – я им не по зубам, и они, к их же счастью, это очень быстро понимают.
Дворец культуры выглядит мрачно: облицовочная плитка облетела, в стенах, там, где были высокие стекла, теперь огромные чернеющие провалы, гнутые фонарные столбы без плафонов – словно трезубцы, воткнутые в землю. И веет от Дворца чем-то нехорошим. Смутное чувство тревоги закрадывается внутрь, и я понимаю: близко лучше не подходить. Но в просветах между ДК и жилыми домами вдруг сверкают золотые купола храма Рождества Христова. Зрелище настолько красивое, что я останавливаю байк и приглушаю двигатель, чтобы насладиться увиденным. Отсюда храм кажется абсолютно целым – белокаменные стены и купола, заблестевшие в выглянувшем солнце, возносятся ввысь. Здание частично укрыто от глаз деревьями парка «Молодежный», ранее именуемого в простонародье «полем дураков», потому что ничего путного на территории будущего парка так и не построили. Зато позже часть парка отдали под храм, и пустырь, наконец, засиял новыми красками.
Трогаюсь. Байк медленно движется дальше. Вот и дорожное кольцо развязки с памятником «Мирный Атом», по словам Степаненко – опасное место с аномалией. Здесь надо быть осторожнее. На первый взгляд, ничего опасного не бросается в глаза, но шестое чувство вопит, предостерегает. Памятник – один из главных символов города. Этакая скульптура, которая представляет собой орбиты элементарных частиц атома, обвитые виноградом. Такой выбор неслучаен – Волгодонск задумывался как город атомщиков, и обязан своим существованием именно атомной энергетике. А виноградные грозди – тоже часть истории города, который славится своим виноградом. В народе «Атом» окрестили «бублик с изюмом».
Засмотревшись, не сразу замечаю, что одна из виноградных лоз, опутывающих памятник, еле заметно подрагивает. И только когда гибкая лиана устремляется ко мне, я выкручиваю руль, виляю в сторону, но все равно не успеваю скрыться. От удара меня прилично прикладывает к гнилому каркасу автомобиля, благодаря которому я все еще удерживаюсь в седле. Я срываю с бедра топорик и опускаю лезвие на вцепившуюся в заднее колесо лиану. Перерубить с первого раза не удается, но я неистово наношу удар за ударом, пока обрубок не уползает назад, извиваясь в дорожной пыли. Срываю остатки лианы с колеса. Надо торопиться, пока путь свободен. И тут я вижу их.
Назвать людьми эти создания у меня не поворачивается язык. Сплошь серые, любые детали внешности и одежды ускользают от взгляда, так, что виден только контур. Но в их чертах лиц я вижу что-то до боли знакомое. И с ужасом вдруг понимаю, откуда они. Кто-то покопался в моей памяти и выудил на свет забытые образы родных, друзей, просто знакомых. Смешал все в кучу и явил на свет эти порождения, медленно бредущие ко мне. Но этого не может быть! Все, что происходит сейчас со мной, – нереально! Я зажмуриваю глаза и трясу головой, но наваждение не проходит.
Они все ближе. Идут на меня молча, без единого звука, в их вытянутых серых лицах я читаю безразличие. Впервые за долгое время самообладание покидает меня. Я вскидываю «ТТ» и яростно жму на спусковой крючок. Пули рвут в клочья эти лишенные эмоций лица. Но им на смену приходят другие. Кольцо вокруг меня сужается, чувствую, как серость проникает в мозг, подавляет эмоции и чувства. Скоро я стану одним из них, таким же серым, лишенным души. Пустой оболочкой. Страшно.
Врешь, я так просто не сдамся!
Движения даются с трудом, будто приходится продираться сквозь густой кисель, на плечах – словно мешок с песком, затрудняющий движения, руки будто опутаны тяжелыми стальными цепями. Я кричу от злости, но не замечаю этого. Мой крик тут же вязнет в серых лицах, растворяется без остатка, глохнет, запутавшись в размытых контурах. Ближайшее создание хватает меня за руку, в локте резко вспыхивает боль, как от ожога. Я инстинктивно одергиваю руку и тычу топориком прямо в лицо ближайшей серости. И тут все заканчивается. Заполонившая все вокруг серость беззвучно осыпается осколками на асфальт, который впитывает их в себя, словно губка. Уже через секунду, я, оглушенный тишиной, уставший от борьбы, но не сломленный, озираюсь по сторонам посреди улицы, но вокруг все мертво и неподвижно.
Что это было? Уж не мираж ли? Не зря Степаненко предупреждал про сильную ментальную угрозу. Надо бежать отсюда, пока атака не повторилась. Кто знает, что там еще в запасе у того, кто атаковал меня.
Вдруг мне кажется, что на другой стороне улицы, там, где возле жилого дома стоял небольшой памятник безымянной девушке с книгой, какое-то движение. Неужели опять мираж? Опять это противное липкое чувство? Страх? Я вглядываюсь сквозь стекло шлема и понимаю – не показалось. Будто и не памятник это вовсе. И определенно в стройной фигурке девушки, медленно плывущей сейчас ко мне, есть что-то знакомое. Она смеется, и в этом мелодичном красивом звуке, который подхватил ветер, я чую враждебность. Прочь, прочь отсюда! Руки и ноги еле слушаются меня, когда я пытаюсь завести внезапно заглохший байк. Ну, давай, старина! Сейчас не время!
Мотоцикл досадливо ворчит, но все-таки уступает моим просьбам, и я, не решаясь лишний раз обернуться, мчусь мимо здания информационного пресс-центра АЭС, от которого остались только плиты и перекрытия, а все зеркальное великолепие окон осыпалось давным-давно, и дальше по проспекту. Но слова догоняют меня, словно кнут обжигая спину:
– Тебе не убежать от судьбы, странник!
Я выжимаю газ до упора, объезжая навсегда застывшие автомобили на дороге, а спустя несколько мгновений ныряю направо, на улицу Смолякова, к пункту моего назначения.

Территория бывшей АТС 

– Ну-ка, придержи коней! – хриплый голос мужчины, стоящего под раскидистой акацией, звучит негромко.
Он здесь явно не один, иначе бы не был так уверен в себе. Ага, среди веток что-то блеснуло. Наверняка оптика затаившегося снайпера. Впрочем, нужды в предупреждении нет – дорогу преграждает самодельный шлагбаум, и довольно внушительный.
Мужчина отлипает от кривоватого ствола дерева и не спеша, вразвалочку направляется ко мне. Его лицо обмотано то ли грязным шарфом, то ли тряпкой так, что видны лишь глаза. Одет в камуфляж, изрядно поношенный, а на локтях и коленках протертый почти до дыр. На первый взгляд кажется безоружным, но зачем ему тыкать в меня стволом, если в засаде сидит снайпер и следит за каждым моим движением? Я медленно поднимаю руки, демонстрируя пустые ладони:
– Я от Степаненко. Мне нужен Волк.
Мужик в камуфляже кивает.
– Всем нужен. Пароль знаешь?
– Кипарис.
Собеседник снова кивает.
– Ну, наконец-то! С прошлой недели ждем. Какого черта так долго?
Я начинаю закипать.
– Не слишком ли ты дерзкий?
Глаза мужчины сужаются, он глядит исподлобья, теребит воротник и раздумывает, что ответить, чтобы оно не выглядело поражением в этой словесной перепалке. Наконец, машет рукой:
– Двигай за мной. И без лишних движений, а то в голове появится лишняя дырка.
Я оставляю байк возле стены АТС. Здание, и двадцать лет назад не особо красивое, выглядит ужасно: вся краска облезла, и сейчас массивная коробка с остатками антенной вышки на крыше и редкими узенькими окнами больше похожа на часть мощной крепостной стены. Неплохой такой форпост вышел.
Мы огибаем здание и подходим к главному входу, возле которого красуются два ряда сваренных между собой железных балок, напоминающие противотанковые «ежи». Мужик в камуфляже пропускает меня вперед, а сам следует на три шага позади.
За дверью сразу начинается лестница, ведущая на верхние этажи. Мы поднимаемся на несколько пролетов выше, минуем небольшой коридор и останавливаемся перед кабинетом. На стене рядом нарисована черной краской морда волка с оскаленной пастью.

Те, кто обосновались на территории бывшей АТС, гордо называют себя Стаей. Волк, их главарь (разумеется, он предпочитает называть себя вожаком), явно обрадовавшийся гостю, рассказывает мне о своей общине, попутно потчуя мутной бражкой, от которой мне все время приходится вежливо отказываться. Но Волк не оставляет своих попыток. Сухой, поджарый мужчина, коротко стриженный и с многочисленными шрамами, он смотрит на меня внимательно и уважительно. Чувствует, что мы равны, я не чета его шавкам в Стае.
– Мне сказали, байк у тебя хороший. Не продаешь?
Я мотаю головой.
– Ни за какие деньги.
– Жаль. Я бы не поскупился… Ну, ладно. А чем вообще промышляешь, Ямаха?
– Добрым людям помогаю. Вот и вам посылочку подкинул. До меня никто не решился через «Мирный Атом» сюда лезть.
Волк хмурится и кивает. Видно, местная аномалия успела попортить нервы и им тоже.
– Дрянь на «Мирном Атоме» нам всех распугает. Никак не можем придумать, что с нею делать. Ты как там вообще проскочил? Или объезжал?
– Да вот проскочил, хоть и с приключениями, – как можно небрежнее отвечаю я.
– Понятно…
Волк наливает себе еще бражки на полстакана, недовольно косится на мою нетронутую порцию.
– А на нашем картодроме бывал? – вдруг оживляется он. – Не припоминаю, чтобы я видел тебя когда-либо здесь. Ну, раз уж ты у нас в гостях, то приглашаю посмотреть. Сегодня состоится гонка.
Новость меня удивляет. Оказывается, на бывшей автостоянке за зданием АТС местные оборудовали картодром с трибуной и периодически проводят там соревнования на картах, собранных умельцами из останков машин. Из шин и остовов автомобилей обустроили трассу с крутыми поворотами и гоняют вовсю. Победитель срывает неплохой куш, процветает и тотализатор – соревнования приходят посмотреть за плату со многих районов города, даже бродяг и выродков пускают, если у них есть чем заплатить за вход.
– Запчасти нам для картов атоммашевцы подгоняют, а мы им – часть прибыли плюс ценную информацию. Все по-честному, – говорит мне Волк, пока мы выбираемся из здания и направляемся к бывшей автостоянке. – Где-то через час начнется гонка, – он смотрит на небо, – хорошая сегодня погодка.
Когда мы подходим, я с сомнением гляжу на трибуну. На мой взгляд, эта конструкция в пять рядов пластиковых кресел уже давно должна бы развалиться: какая-то она кривая, перекошенная. На первом ряду, аккурат посередке – места для здешней знати и ее ближайшего окружения, а также для элитных гостей. Кресла там отличаются повышенным комфортом, можно откинуться на спинку, под ноги подсунуть пуфик. Остальное на трибуне – обычные пластмассовые сидушки, кое-как закрепленные на железных ржавых трубках. Я аккуратно сажусь с краю – если конструкция все-таки решит завалиться именно сегодня, хотя бы успею соскочить.
Оглядываюсь. Картодром обнесен забором с колючкой. Недалеко от входа ряд небольших бараков, откуда уже выкатывают на свет примитивные гоночные болиды. Народ уже потихоньку стягивается на трибуну. Вскоре она набивается почти под завязку, я даже слышу, как конструкция трещит под весом всех этих людей. Гомон, перекрикивания, смех – все сливается в жуткую какофонию. Кого здесь только нет: бродяги в робах, со спутанными длинными волосами, местные из Стаи в камуфляже, смуглые парни, одетые во что-то восточное и с ножами кукри на поясе, группа людей в черном с ног до головы, похожие на адептов какой-то секты, и даже… мускулистый чернокожий. Длинный посох с металлическим набалдашником явно служит ему не для ходьбы – подозреваю, что от этой штуки уже пострадало немало неосторожных голов. Да, публика здесь разносортная, но всех объединяет одно – азарт. По рядам ходит мужчина в бандане и очках без стекол, принимает от зрителей ставки на того, кто победит в сегодняшней гонке, и карандашом заносит в грязный блокнот с замасленными страницами имя владельца и сумму. С каждым перекидывается парой слов – по всему видно, что новичков на трибуне мало, сугубо знатоки и почитатели, давно знакомые друг с другом.
– Э, дружище, держи десять патронов на четвертую машинку! Задницей чую, она сегодня обскачет остальных, – ревет дородный детина мужику в очках. Он ссыпает в подставленную руку позвякивающие «монеты» и хлопает сидящего рядом по плечу. – Куплю тебе выпивку, если выиграю сегодня.
– Рэй! – сборщик в очках оборачивается на голос с последнего ряда. – Рэй, а Лаки почему сегодня не участвует? Не вижу его карта.
– Ногу сломал ваш Лаки, – бурчит в ответ сборщик по имени Рэй. – Не повезло, бывает.
Я смотрю на карты, стоящие на стартовой линии, и меня берет смех. Картом эти тележки с прикрученным к ним мотором и сиденьем назвать крайне сложно. Зато с оформлением перестарались. Художник, раскрашивавший их, явно страдает отсутствием эстетического вкуса. Несочетаемое буйство красок, нанесенные по трафарету рисунки, какие-то ленты, цепи с замочками, всевозможные металлические украшения. В центре группы картов выделяется больше всего один – в носовой части машинки закреплена то ли настоящая, то ли искусно сделанная из подручных материалов голова волка. Спустя пару минут я понимаю, когда вижу, кто усаживается на сиденье этого карта и начинает проверять, все ли работает, как надо, – вожак Стаи лично участвует в этих гонках.
Все готово к старту, последние приготовления подходят к концу, механики отбегают от машин, и трибуна невольно замолкает, чтобы неистово взорваться десятками глоток снова, когда карты по взмаху флага срываются с мест. Гонщики остервенело крутят руль на поворотах, маломощные машины прыгают на кочках и трещинах, сталкиваются друг с другом, пружинят от перегородок из шин, и все это происходит под дикий гвалт толпы. Надо признать, Волк – неплохой гонщик, он, конечно, играет на публику, иногда чересчур смело идет на обгон, но риск оправдывается с лихвой – уже после пяти-шести кругов, растолкав всех соперников на трассе, главарь уверенно вырывается на первое место и до самого конца не отдает лидерства.
Наконец гонка закончена. Победитель явно доволен – выскакивает из машины, едва она остановилась, вскидывает приветственно руки. Местные отвечают, в диком восторге выкрикивая снова и снова: «Волк! Волк!! Волк!!!» Вожак подходит ближе к трибуне и, усмехаясь, обращается ко мне:
– Не желаешь со мной сразиться? Уверен, ты более чем достойный соперник.
Я машу рукой:
– Не люблю проигрывать, а на твоих машинках я не ездил. Сам понимаешь, в чужом седле мне некомфортно.
– Ладно, Ямаха, – Волк смеется. – Сдается мне, ты поскромничал.
Народ на трибуне начинает потихоньку редеть, кто-то, довольный тем, что его ставка выиграла, спешит к Рэю за деньгами, кто-то хмурится и недовольно зыркает по сторонам, а кто-то уже бредет по направлению к выходу.
– Выпивка за мой счет! – ревет Волк своим людям. – Присоединишься? – спрашивает он уже меня.
Я отрицательно мотаю головой:
– Не сегодня. Надо возвращаться.
– Ну, бывай, – и Волк уходит прочь со своими подчиненными, напоследок крепко пожав мне руку. – Передавай Степаненко привет, – бросает он через плечо.

Дорога к «Атоммашу» 

На обратном пути я все же решаю изменить маршрут – снова попасть в лапы аномалии на «Мирном Атоме» нет никакого желания. Вдобавок, из головы не идет Аксинья. Кто же она такая? Чего от меня хочет? Мне начинает казаться, что девушка – всего лишь плод моего воображения. Но почему я тогда не могу выбраться из города?
Волк не советовал ехать мимо сквера Машиностроителей, но я все же решил рискнуть. Мчусь по правой стороне улицы Смолякова мимо жилых домов. Слева раскинулось поле, поросшее высокой колючей травой, а вдали возвышается храм Рождества Христова. Отсюда он еще краше – сверкают в свете дня золотые купола, ветер шевелит серебристо-зеленую листву разросшихся деревьев. Я снова один в дороге, несломленный воин. Со мной разговаривает только степной ветер. Байкеры – последние романтики этой скотской жизни.
Я выруливаю на улицу Маршала Кошевого. Вот он – сквер Машиностроителей. Такое ощущение, что в его заросшие аллейки никогда не проникает солнечный свет. Есть в этом что-то жуткое, пугающее, и одновременно – сказочное. Ветви деревьев сплелись друг с другом, образовав своего рода арки, и там определенно кто-то шумит. Кто-то, кому не нравится шум моего движка. Давно пора сменить глушитель, но все руки не доходят, да и с мастерскими нынче, прямо скажем, не разбежишься. За деревьями не видно, сохранился ли памятник в виде кольца с сидящими на нем женщиной и мужчиной с гитарой. Скульптура называлась «Любовь», а в народе из-за сходства композиция получила название «Высоцкий и Влади». Когда-то это было одно из моих любимых мест в новом городе.
Краем глаза я замечаю движение и успеваю вильнуть, крутанув руль. Огромный ком земли врезается как раз в то место, где я был мгновение назад. Следом летит еще один, меня задевает по касательной и чуть не выбивает из седла, так что я с трудом избегаю столкновения с автобусом, прикорнувшим на обочине. Еще два земляных снаряда разлетаются впереди меня, байк немного буксует, но я уже почти проскочил мимо сквера. Бросаю взгляд через плечо и успеваю заметить метателя, прячущегося в тени листвы. На секунду мелькает чешуйчатый хвост и здоровые лапы, испачканные сырой землей, отдаленно похожие на человеческие конечности. Показаться полностью мутант не решается – инцидент исчерпан, я более не покушаюсь на его территорию, и мой стальной конь уносит меня дальше, на проспект Курчатова.
Теперь можно разогнаться от души, оставив позади этот полный опасностей и приключений день.

Глава 7
Раскрытая тайна

Снова в бомбоубежище 

В комнате явно происходит ссора. Разговор идет на повышенных тонах, полуоткрытая дверь не заглушает звуки.
– А где ты был все эти двадцать лет?! – кричит Миша Данилову. – Что-то я не видел тебя рядом с мамой! Мы жили практически в нищете, зато у тебя было все замечательно!
– Но, я же не знал… – голос Данилова звучит растерянно.
– А узнать не пробовал? Зачем ты сейчас мне рассказал?! Думал, я кинусь тебе на шею с криками «Папа, как я рад, что ты нашелся»?
Папа? Что-то я ничего не понимаю. Они что, отец с сыном, а Миша этого не знал? Зайти в комнату сейчас неловко, и я стою, раздумывая, не уйти ли мне, оставив их наедине.
– А знаешь, – горько продолжает Миша, – ты мне сейчас  – не нужен. Нарисовался он, понимаешь! Да мне Игорь Владимирович был бо́льшим отцом, чем ты. Это он меня научил выживать. Это благодаря ему я до сих пор жив. А что сделал ты?
– Я не поверил Наташе, что ты жив. Думал, она все придумала…
– Что-о?! То есть ты видел маму? Когда? Где?!
Данилов, понимая, что сам себе вырыл яму, нехотя продолжает:
– Да, я видел Наташу. Спустя семь лет после войны она добралась до Печатников, вся израненная, и умерла у меня на руках. Мы не смогли ее спасти. Понимаешь, Миша, я испугался тогда – ответственности, новых сложностей. Ну и не поверил до конца тоже. Конечно, я виноват перед тобой. Кругом и полностью. Прости, если сможешь.
– Теперь я понял, куда пропала мама. В одну ночь она просто исчезла, а, оказывается, она пыталась найти тебя! Но это ты должен был меня искать! Мама не испугалась сложностей, а ты струсил! – парень снова перешел на крик.
– Пойми, Миш, прошлого уже не вернуть… Я не могу ничего исправить, но могу хоть что-то сделать для тебя. Этот груз висит на мне…
– И ты решил, значит, поделиться?! Разделить этот груз со мной? Чтобы легче стало? Молодец, поделился! Теперь тебе чего надо?
– Понимания.
– Да пошел ты!
Миша вылетает из комнаты, чуть не сбив меня с ног, и несется дальше. Я понимаю, что сейчас нет смысла его останавливать. Поворачиваюсь – в дверях стоит Данилов и растерянно смотрит на меня.
– Дурак, – тихо говорит он, и непонятно, то ли про себя, то ли про парня.
Спустя минуту он рассказывает мне все – Ивану надо выговориться. Я слушаю историю про Сергея Вильдера и Наташу Ермолину, историю соперничества, растянувшуюся более чем на двадцать лет и имевшую очень печальные последствия. Историю без хеппи-энда, забравшую столько жизней. И пусть я плохой советчик, я стараюсь, как могу, приободрить его:
– Дай Мише немного времени, ему надо свыкнуться с этой мыслью.
– Да я боюсь, как бы он глупость какую не совершил. У него сейчас ума хватит даже на поверхность сбежать.
– Я посмотрю, где он. Сиди, – видя, как Данилов собирается со мной, добавляю я. – А то совсем спугнешь парня, пусть переварит новости без тебя.

Миша не стал совершать безрассудных поступков. Я нахожу его в обществе нашего недавнего знакомого. Ну а куда еще парню податься? Кроме Данилова и меня – это единственный вариант. Моему появлению Миша не обрадовался.
– Это он тебя ко мне прислал?
– Нет. Просто я хотел удостовериться, что ты глупостей не натворишь.
– А тебе какое до всего этого дело?!
– Понимаешь, Миша, – я устраиваюсь рядом на подвернувшуюся под руку картонку, – мне, в принципе, все равно. Но странно, я чувствую ответственность. Не смог пройти мимо, когда увидел вас у Чучельника взаперти, не могу и сейчас. А раньше было наплевать на других. Вот и будем считать, что я просто в себе хочу разобраться. Ты не волнуйся, – добавляю я, немного помолчав, – нотаций читать не стану, уговаривать тоже. Ты уже взрослый, сам решишь, что для тебя важнее. Лишь один маленький совет, если позволишь.
Миша поднимает на меня глаза:
– Какой совет?
– Всегда надо ценить близких людей. А тот, у кого они вообще остались сейчас – почти счастливчик.
– Он мне не близкий. Чужой. Всех близких людей я уже потерял: маму, всех на станции, а после того, как мы рухнули с дирижаблем, – своего лучшего друга Кольку и Игоря Владимировича, заменившего мне отца. Оба умерли от непонятной лихорадки. Так что в число счастливчиков я не вхожу.
Я решаю пока его не трогать, пусть парень сам определится, как быть дальше. Ухожу, бросив через плечо:
– И все равно, пожалуйста, без глупостей.

По дороге к месту падения дирижабля 

Спустя несколько дней Степаненко снаряжает экспедицию к упавшему дирижаблю. Группа отправляется внушительная, вооружившись всеми необходимыми инструментами.
Длинный автопоезд, который тянут два тягача «Ураган», выходит за ворота ранним утром. Многотонный автоприцеп из двух соединенных трапов предназначается для размещения на нем дирижабля. Исходя из слов Данилова, этого должно хватить. Тягачи сопровождают три укрепленных джипа с пулеметами. Иван также отправляется вместе с колонной – для него изготовили специальную маску с солнцезащитным стеклом. Напросился в группу и я – уж очень интересно посмотреть на дирижабль.
Я не решаюсь променять байк на мягкое сиденье джипа, для меня нет роднее моего стального товарища. Плетусь в хвосте колонны, которую возглавляет Данилов – он знает дорогу до места падения. Занимается очередной душный день, хоть солнце и укрыто массивным слоем облаков. Последние деньки лета никак не хотят отпускать духоту – она прячется за каждым деревом, подстерегает в низинах, накаляет и без того горячий движок моего байка.
Вскоре вступаем в редколесье: невысокие деревца попадаются нечасто, искореженные, местами обернутые в коконы ползучих растений. Полусухая трава цепляется за ноги, царапает даже сквозь комбинезон. Частично защищают стальные щиты по бокам, но все равно от нее нет спасения. Туча мошкары реет в августовском зное – рука уже устала от них отмахиваться. Мы пересекаем небольшие овраги, взбираемся на пологие холмы и кажется, что этому нет конца и края, хотя на самом деле колонна не прошла и пары километров, просто движемся слишком медленно.
Сдвоенные стволы пулеметов сканируют небо на предмет опасности, но пока все спокойно – мы уже прилично отдалились от труб ТЭЦ, где свили себе гнезда птички. Редко-редко вскрикнет неопознанная тварь в кустах, зашипит и юркнет в нору, только хвост мелькнет – внушительные габариты тягачей и мощные колеса отпугнут кого хочешь. Хорошая машинка этот «Ураган»! Тяжелый колесный дизельный «МАЗ» в разных модификациях служил для разных целей – тут тебе и пожарный автомобиль, и ракетно-пусковая установка, и гражданский грузовик. Такому все нипочем, пересеченная местность ему как гладкая дорога. Это меня трясет в седле так, что уже стал задумываться, а не зря ли я отказался от более комфортной поездки в джипе. Хоть бы поберег свою старенькую «Ямаху». Стараюсь двигаться по следу от колес тягачей – там трава примята и лучше видно, что под ногами.
Автопоезд останавливается, из кабины высовывается голова водителя. Степной знойный ветер лениво треплет русые вихры.
– Эй, Ямаха!
Я подъезжаю к кабине, останавливаюсь, поднимаю стекло шлема и вытираю пот со лба.
– Чего?
– Закидывай-ка свой мотоцикл на трап и дуй в кабину, а то запутаешься в траве, отстанешь, а нам лишние рабочие руки не помешают.
После секундного раздумья я соглашаюсь – его предложение разумно. Завожу байк на трап, прикрепляю тросами и прыгаю в кабину. Трогаемся, в вибрации кабины я ощущаю мощь гиганта, ворчание разбуженного голодного медведя. «Ураган» вгрызается в почву под колесами, плющит хиленькие деревца, крошит полусгнившие бревна и вминает в грязь попадающиеся на пути ржавые железки. Снимаю шлем с респиратором, предварительно сверившись с показаниями дозиметра. Водитель, заметив мой жест хмыкает в рыжую бороду и гундосит:
– Не боись, все под контролем.
Он тыкает в приборную панель – там встроенный счетчик.
– Откуда у вас такие звери? Да еще на ходу?
– Так АЭС когда строили, корпус реактора для первого энергоблока на них доставили прямиком с «Атоммаша». Ну и позже для разных работ привлекали. «МАЗ-537». Еще в шестидесятых построена, а до сих пор бегает, – гордо продолжает он. – Пусть и пару-тройку капремонтов прошла. У этой машинки все колеса ведущие, пройдет, где хошь. Скоро впереди болотце небольшое, ты бы там точно завяз. Наши на джипах – и то периодически встают. А на этой, – мужик любовно гладит приборную панель, – и море по колено.
Какое-то время едем молча. Изнутри кабина обшита бронированными листами, и с закрытыми окнами здесь душно. Хорошо, солнце за тучами, иначе было бы совсем нестерпимо – кабина бы здорово накалилась. Но от металла все равно идет жар. Чтобы создать хоть какое-то впечатление уюта, кое-где наклеены дешевые выцветшие плакатики в стиле пин-ап с уже неразличимыми фразами или лозунгами. Все вокруг покрыто пылью – используют тягачи, очевидно, нечасто. Наверное, берегут для очень важных случаев – рисковать грузовиками просто так вряд ли прагматично. Это еще раз показывает, насколько важен дирижабль для общины. И дураку ясно, чего хочет Степаненко, учитывая, что отношения со старым городом натянутые. Насколько я успел узнать усатого главу общины атоммашевцев, он грезит о полном контроле над городом, да и продовольственные базы старогородцев – очень заманчивая цель. Залив – сдерживающий природный фактор, а в отсутствие моста, который давно разрушили, – почти непреодолимое препятствие для технически гораздо более оснащенных бойцов «Атоммаша». Вот тут очень кстати сваливается на голову дирижабль. Да еще с живым пилотом.
Я все же решаюсь поспрашивать водителя, что творится в городе. Слов старика недостаточно: чем больше людей расскажут свои версии, тем объективнее сложится картина.
– А это правда про Саркел? Рассказывал мне один из ваших…
Водила хмыкает:
– А ты почаще гуляй ночами, и своими глазами увидишь. Только уже никому не расскажешь. Конечно, правда. Проклял нас кто-то. Некоторые у нас в общине считают, что там разлом какой-то, будто ворота в другой мир открылись, вот и лезут монстры всякие.
– И про маяк правда?
– Лично не видел, но верю. Разные люди трепались – вспыхивает он вдруг посреди ночи, и появляется на поверхности черной воды город-призрак Саркел, а потусторонний свет маяка привлекает оттуда тварей.
Я решаю сменить тему:
– А со Стаей у вас какие отношения?
– Нормальные, деловые. Партнеры мы, – снова хмыкает водитель.
– Ну а что мешает быть такими же партнерами со старогородцами?
– Да потому что твари они похуже монстров всяких! – мужчина вдруг заводится не на шутку. – Подставили нас крепко: вместе договаривались с казаками из Красного Яра разобраться, с предателями. А эти, из старого города, подвели, кинули нас. На все договоренности наплевали, да еще и засаду нам подстроили. Хотели от всех разом избавиться, но не вышло.
Подумав, он добавляет:
– Если бы не казаки, то мы бы обошли залив и ударили с тыла. А они сидят – ни себе, ни людям. Окопались, ловушек понаставили. Через их территорию не пройдешь, только с боем и потерями большими прорываться.
Колонна замедляет свой ход, и через окно я вижу, как впереди вырастает стена разросшейся лесополосы на территории бывшего садоводства. Сейчас эти заросли выглядят настоящим труднопроходимым лесом – ветви деревьев переплелись и образовали нечто вроде крыши над головой.
– Да-а, задачка не из легких, – я качаю головой, а потом с большим удовольствием и облегчением вылезаю из душной кабины и иду к кучке людей, рассматривающих лесополосу. Данилов стоит перед ними и указывает вглубь. До меня доносятся его слова:
– Здесь не очень далеко, вот только не представляю, как мы его будем с деревьев снимать.
– Ты дорогу покажи, а дальше на месте думать будем, – это подает голос руководитель группы, приземистый мужичок Ильич. – Веди.

Лесополоса 

Идти пешком приятно, ноги мягко пружинят по прелой листве. Если мне не изменяет память, то мы с Мишей охотились на Кошмара к северу отсюда, а теперь подъехали к лесу с востока, так как предпочли часть пути проделать по остаткам дороги. Идти оказывается недолго. Внезапно мы выходим на небольшую прогалину и видим огромную махину, застрявшую в ветвях деревьев. Дирижабль будто нанизан на корявые стволы. Кажется, что огромные исполины, защищаясь, выставили свои пики навстречу дракону с неба.
Оболочка пробита в нескольких местах, в ней зияют дыры, но кабина кажется целой.
– Не могли поближе к «Атоммашу» приземлиться, на открытую местность, – ворчит Ильич, разглядывая место крушения. – Ну что, – обращаясь к своим людям, говорит он, – будем расчищать?
Мы возвращаемся к тягачам и джипам, достаем с десяток бензопил, и работа закипает. Пока одни валят деревья, другие с помощью грузовиков оттаскивают их в сторону. Трудимся, сменяя друг друга для отдыха, летят во все стороны щепки, ревут двухтактные двигатели пил, а пот заливает лица.
Работы ведутся до самого заката, благо, никто не вмешивается и не нарушает рабочий распорядок дня. Видимо, Кошмар, до недавнего времени терроризировавший округу, еще отпугивает остальных мутантов. За день удается расчистить больше половины – прорубить проход к дирижаблю в этой лесной чаще. С последними лучами солнца мы прекращаем работу. Уставшие мышцы рук и спины блаженно расслабляются, а нехитрый ужин из консервов поднимает настроение. Завтра нужно расширить проход и спустить дирижабль на землю, а пока можно и отдохнуть.
Вялый разговор плывет среди нас, словно легкий ветерок с моря. Мы прислонились к понемногу остывающим корпусам джипов, которые расположены в форме круга – об осторожности забывать тоже не нужно. Назначили дежурных. И вот счастье – мне в дозоре стоять не надо. Видно, решили: раз новичок в общине, не стоит доверять ему такое ответственное дело. И сейчас я сижу у заднего колеса джипа, наслаждаясь дивным вечером. Тучи практически разошлись, я любуюсь предзакатным небом, которое словно расчертил красками безумный художник, наляпав тут и там. И в этой раскинувшейся перед нами дисгармонии есть своя красота. Тихо шелестят листья, пахнет опилками, дорожной пылью и резиной, и хочется задержать этот вечер, не отпускать его, ведь так спокойно на душе не было уже давно. Поддавшись неясному чувству, я хватаю ладонью его неосязаемый сине-багровый шлейф, но рука сжимает пустоту.
– Ямаха, ты о чем там задумался?
Голос выводит из состояния покоя, нарушает безмятежность, окутавшую меня. Я невольно дергаюсь – не от испуга, а от бесцеремонного вторжения в мои мысли.
– Так, ни о чем.
– Говорят, ты к нам издалека пожаловал. Может, расскажешь, что видел, где бывал? Что там с остальным миром творится сейчас?
Я вздыхаю. Похоже, не отделаться – все повернули свои лица и внимательно за мной следят. Придвигаюсь ближе. Рассказываю о Москве и городах помельче, где мне удалось побывать, о деревеньках и селах, о полностью вымерших поселениях нашей необъятной родины. Мужики кивают, вздыхают – оказывается, жизнь за пределами Волгодонска ничуть не лучше.
– А что там в Ростове нынче творится? Не был там? – крепкий бритоголовый мужик смотрит, не мигая.
– Проезжал мимо, хотел завернуть, но странные создания не дали.
– Что за создания?
Я задумываюсь, пытаясь воссоздать в памяти образ.
– Что-то среднее между муравьями и саранчой. Но размеров приличных, со взрослого человека. Еле ноги от них унес. Так что думаю, вряд ли там жизнь лучше вашей. У каждого – свои беды.
– Семен из нашего убежища говорит, что в Таганроге тоже выжившие есть. Прикинь, какие-то чудики там основали государство навроде древних греков, только с поправкой на время. Пришел он к нам в общину год назад, как добрался – не говорит, но полезным оказался, мы его и оставили.
– А с Цимлянском что? – спрашиваю я.
– С нами на контакт не идут. Может, со старогородцами у них и более тесные связи, не знаю. Кто-то брехал, что видел, как они рассекают по морю на рыбах. Дескать, неведомо как сумели приручить тех, что плавают у поверхности, – поясняет бритоголовый в ответ на мой немой вопрос. – Там такие большие плоские рыбины водятся с длинными усами… Так вот, цимлянцы, дескать, пользуются ими, как рулем: в какую сторону потянут за усы, туда и рыба плывет. Ерунда это все, конечно…
Постепенно разговор сходит на нет, все устали и хотят спать – завтра предстоит еще один непростой день.

* * *

Наутро работа закипает с новой силой. Снова летят щепки, жужжат бензопилы, вгрызаясь в податливое дерево. Постъядерные лесорубы, блин!
– Попозже можно вернуться за сваленными деревьями, – изрекает Ильич. – Лишним не будет.
Хозяйственный мужик! Я невольно проникаюсь к нему почтением – говорит мало, зато руководит людьми на загляденье, да и сам от работы не отлынивает, наравне со всеми пашет. Во многом благодаря его действиям мы так быстро продвигаемся к конечной цели.
К обеду мы расширяем проход для «Ураганов» – теперь они беспрепятственно могут подойти к деревьям, на которых висит дирижабль. Между тем, небо опять заволакивает тучами, только на этот раз они выглядят мрачными – темными, нависшими низко над нами. Того и гляди зарядит дождь. Управиться бы до него – совсем не хочется мокнуть, да и по раскисшей земле ехать обратно хуже. Тягачи-то пройдут, им раскисшая земля не помеха, а вот джипы могут и застрять.
Делаем небольшой перерыв на обед – надо восстановить силы, зарядиться энергией на финальный рывок.
Для освобождения дирижабля от объятий леса решаем воспользоваться уже проверенным методом. Сначала несколько человек вместе с Иваном Даниловым вскарабкиваются по раскидистым веткам повыше к застрявшему летательному аппарату и очищают его от мелких ветвей, срезав их бензопилами. Затем мы валим деревья, на которых застрял дирижабль. Он оседает медленно, сползая по могучим ветвям, царапая обшивку, и заваливается на бок. Затем мы расчищаем дирижабль полностью, убираем обломанные ветки, проткнувшие корпус, оттаскиваем в сторону срубленные стволы, чтобы не мешали нам в дальнейшей работе.
Я любуюсь изодранным серебристым овальным механизмом, лежащим сейчас на земле. Здоровый, зараза! Поневоле почувствуешь уважение к Данилову, практически в одиночку восстановившему его и запустившему в небо. Головастый мужик, что тут скажешь! На обшивке замечаю смазанное слово, написанное неровными буквами: «Надежда». Хмурюсь. Судя по тому, что задумал Степаненко, для старогородцев этот дирижабль обернется вовсе не надеждой. Надо будет еще потолковать с главой общины атоммашевцев.
Тем временем, по свежевырубленной просеке к месту падения дирижабля подгоняют тягачи со сцепленным трапом. Погрузка с помощью лебедок занимает часа два, еще час мы тратим на то, чтобы прочно закрепить летательный аппарат. Начинает накрапывать мелкий дождик. Мы торопимся – до разгула стихии надо успеть выбраться на остатки асфальтовой дороги. Да и порядком надоела уже эта растянувшаяся на два дня эпопея с дирижаблем. Напоследок, я заботливо укрываю тентом свой байк и прыгаю в кабину.
Дождь усиливается, мы едем не спеша, месим раскисшую под колесами землю, взбираемся на холмики, слегка прыгаем на ухабах. Вода заливает лобовое стекло.
– Дворники не работают, – как бы извиняясь, говорит мне кучерявый водитель. – Зато в кабине не душно.
И в этой непогоде я вдруг почти физически чувствую, как уходит лето. Оно еще пытается цепляться за высокую сухую траву, за кроны деревьев лесополосы, за коряги и камни, за трубы ТЭЦ, за корпуса «Атоммаша» и за заброшенные, разваливающиеся многоэтажки вдали, но это уже агония. Кто знает, вдруг это последнее лето для меня? И я, повинуясь внезапному порыву, вдруг открываю боковое окно и подставляю лицо прохладным струям дождя. Голова мигом становится мокрой, но я этого не замечаю, а просто жмурюсь и улыбаюсь столь редкому степному дождю.
– Дурачина, – бурчит водитель недовольно. – Полкабины залил!
А я поворачиваю к нему свое обветренное, с двухнедельной щетиной лицо, в которой застряли мутные капли воды, и отвечаю:
– Вам, подземным крысам, не понять моей радости.
Через час под звуки гремящих по кабинам тягачей капель, мы выныриваем из пелены дождя, словно заблудившиеся призраки. Вот и ворота, под скрип которых, будто под фанфары в нашу честь, колонна медленно въезжает на залитую водой территорию завода.

Глава 8
Исчезновение

В общине атоммашевцев 

Миша по-прежнему не разговаривает с Даниловым, не идет ни на какой контакт, а просто игнорирует любые попытки Ивана поговорить с ним. Парень много времени проводит со стариком, изготавливающим амулеты, они о чем-то подолгу беседуют в дальнем углу бомбоубежища. Ивану же просто некогда уделять время сыну – работа по восстановлению дирижабля кипит, и он вместе с механиками целыми сутками пропадает в одном из цехов. Может, оно и к лучшему – за это время Миша немного успокоится, свыкнется с мыслью о живом отце и, кто знает, может, пересмотрит немного свое отношение к нему.
С утра Степаненко, как бы случайно проходя мимо нашей комнаты, заглядывает в нее. Плюхнувшись рядом со мной на матрас, он внимательно глядит на меня (при этом его усы смешно топорщатся), поглаживает свою лысину и спрашивает:
– Ямаха, каковы твои дальнейшие планы?
Непохоже, чтобы глава общины просто так зашел потрепаться. Я раскусил этого человека еще при первой встрече – просто так он ничего не делает, только если выгодно для него или его людей. Поэтому отвечаю:
– Есть у меня одно задание, которое нужно завершить. Не люблю невыполненных поручений. Но сейчас по определенным причинам из города выбраться не удается. А что?
– Да так, – Степаненко пытается пригладить торчащие усы, от чего они начинают топорщиться еще сильнее. – Ты хороший человек, надежный. Мы бы хотели, чтобы ты оставался у нас. Такие боевые единицы нам нужны, что уж греха таить.
– Не могу ничего обещать. Ты мне лучше другое скажи, Григорий Викторович…
Вижу, как Степаненко напрягается. Он очень не хочет слышать сейчас неудобные вопросы, но я не из тех, кто будет молчать. Подозреваю, что глава общины заглянул за тем, чтобы попытаться меня лучше узнать и понять. Я для него – загадка.
Я продолжаю:
– Скажи честно, зачем тебе дирижабль? И зачем тебе старый город?
Григорий Викторович тяжело вздыхает:
– Ты не поймешь. Наказать мне их надо. Из-за них столько людей потерял.
– И еще потеряешь, – перебиваю я. – Дирижабль не такая незаметная штука. Ну, закинешь группу с десяток человек, потом за новой возвращаться надо. Не надоело воевать?
– Ты ничего не понимаешь! – рявкает Степаненко. – Мертвые требуют мести, а живым нужны продовольственные базы. Эти, из старого города, очень неохотно делятся с нами продуктами, да и то заколачивают цены выше любого здравого смысла в несколько раз. Таких гнид и предателей давить надо!
– То есть, ты у нас борец за справедливость?
– То есть, пока Данилов не переправит несколько групп на ту сторону залива и не поможет нам еще кое-чем, он не получит обратно свой дирижабль. Баш на баш, как говорится.
– Чем он должен еще тебе помочь?
– Уж извини, но это я обговорю лично с ним.
Григорий Викторович поднимается, давая понять, что разговор окончен.
В дверях на мгновение задерживается и бросает через плечо:
– Ямаха, лучше нам быть на одной стороне.

* * *

В обед я решаю немного развеяться и напрашиваюсь прогуляться по территории – совершить обход вместе с другими бойцами. Медленно бреду в компании троих подтянутых молодчиков, обходя лужи. После недавнего дождя земля еще сырая, ноги иногда оскальзываются.
Один из троицы, самый словоохотливый, Рудик, как кличут его остальные охранники, или иногда снисходят до уважительного – Рудимент, спрашивает меня:
– Ямаха, тут слухи ходят, что ты Кошмара прикончил. Это так?
– Так, – не сразу отвечаю я.
Рудик ждет какое-то время, что я расскажу еще что-то об этом случае, но я храню молчание.
– Эта тварь немало наших затрепала, да и меня самого покоцала немного, – охранник демонстрирует длинные рубцы на левом предплечье. – Хорошо, что успел запрыгнуть в заброшенную канализацию на окраине промзоны. Вообще, Кошмар обычно дальше окраины леса не ходил, но тут, видимо, сильно голоден был, вот и погнался за мной. Я никогда в своей жизни так быстро еще не бегал, – смеется он, демонстрируя желтые зубы.
Если болтуна понесет, то его уже не остановить. Так и с Рудиком – темы меняются с поразительной быстротой, слова так и льются, практически как недавний дождь мне на голову. Но я не перебиваю его – даже в такой сумбурной болтовне можно почерпнуть полезную для себя информацию. «Язык мой – враг мой». Товарищи поглядывают на Рудимента с некоторым неодобрением, а он, знай, заливает:
– Корпус номер два-то плесень пожрала. Это там, где до войны производили газовые турбины. Причем враз пожрала, за пару суток. Мы ее и выжигать пробовали, и отскабливать со стен, и чем-то химическим выводить – ни в какую.
– А в остальных корпусах что?
– Шестой заброшен давно, от пятого ничего не осталось еще при прежней жизни, первый и третий мы активно используем. А вот в четвертом, – Рудик делает театральную паузу, – жуть творится. Туда лучше не соваться.
– Что за жуть? – я невольно попадаюсь на удочку охранника.
– Погрузчик там.
– Это что еще? – я, разумеется, знаю, что такое погрузчик. Обычный транспорт для погрузки или разгрузки на складе. Но чую, что Рудик говорит о чем-то другом.
– Монстр там завелся. Все время что-то громоздит, перетаскивает, перестраивает, вот и прозвали мы его Погрузчиком. А силища у него – будь здоров. Как спичку тебя переломит. И ментал к тому же, так что туда лучше не ходи, себе дороже будет. Заперли мы его снаружи, все основные ворота замуровали, а в узкие лазы он не протиснется. Но повторюсь, задумаешь на экскурсию туда сгонять, лучше сто раз подумай. Чем меньше будешь любопытничать, тем дольше проживешь!
– Да сдался мне ваш Погрузчик, – хмыкаю я в ответ.
– Семен сказал, что с вышки видел на горизонте степных, – меняет разговор Рудик, обращаясь уже к своему товарищу, до сих пор молчавшему Типу, все лицо которого испещрено мелкими шрамами.
– Давно не показывались, – отзывается тот, ероша свои редкие волосы. Потом поправляет «намордник», и я вижу, что на руке его не хватает двух пальцев.
– Видать, замышляют что-то. Силы подкопили, теперь прощупывают почву, – продолжает он. Мужчина не представился мне при встрече, поэтому про себя я окрестил его Меченым. Было в нем что-то неприятное, и дело вовсе не в шрамах или отсутствии пальцев. Этот взгляд, недобрый, бегающий – он никак не мог быть честным и открытым.
– Ничего, в прошлый раз отбили, и сейчас справимся, – вступает в разговор третий охранник, внешне ничем не примечательный мужик с серым лицом и серыми глазами. Его пепельные волосы не дают простора воображению, а лишь дополняют серый образ. На его лице просто не за что зацепиться, взгляд скользит, ни на чем не задерживаясь – самый обычный нос, самый обычный разрез глаз, никаких особых отличительных черт. Отвернешься от него и сразу забудешь, как он выглядит.
Я уже слышал истории про степных – беспощадных, жестоких кочевников степи. Похоже, никто в городе не знает их истинных мотивов: нападают ли они просто ради наживы, или война уже глубоко проникла им под кожу вместе с пылью, всосалась с кровью, выжгла пороховой гарью все чувства, кроме желания нападать и убивать. Степные – прекрасные вояки: бесстрашные, наглые. Иметь таких в союзниках хотел бы каждый. Но союзники им не нужны. Никто не знает, где они точно обитают, возможно, ведут кочевой образ жизни, время от времени снимаясь с одного насиженного места и перебираясь на другое. Четкой организации у них, скорее всего, нет – подчинить такие орды мало кому под силу. Просто ими движет общая идея, вот и все. Ну и есть, насколько я успел понять, номинальный хан, который от лица степных иногда соизволяет вести переговоры – чаще для обмена тех немногих пленных, которых захватили, на предметы первой необходимости. Но обычно эти предметы первой необходимости степные предпочитают получать напрямую, без посредников, устилая путь трупами тех, кто не согласен с ними расставаться.
Тем временем мы подходим к третьему корпусу завода. Он намного меньше первого и, насколько я помню со слов Рудика, также под контролем общины.
– А тут у вас что? – как можно небрежнее спрашиваю я.
Рудик, молчавший до этого почти минуту, показавшуюся ему, наверное, вечностью, тут же выпаливает:
– Сейчас здесь цех по изготовлению оружия, а совсем недавно даже самодельные авиабомбы стали делать… – и тут же получает пинок под зад от Меченого. Мистер Серость тоже мечет в товарища исполненный злобы взгляд. На какое-то время лицо с проскочившей на нем эмоцией даже оживает, но ненадолго – через пару мгновений оно снова растворяется без остатка в будничной серости.
Так-так, думаю я, очень надеясь, что никак не выдал своего интереса, когда узнал об этой новости. Значит, помимо переброски диверсионных групп на дирижабле, Степаненко задумал еще и навести страху с воздуха, побомбить соседей, чтобы их полностью деморализовать. А затем диверсионные группы довершат начатое. Кроме того, под прикрытием бомбардировки они наверняка смогут подобраться незаметно почти вплотную. В свете паники, которая неминуемо наступит после первых ударов с воздуха, хорошо обученные диверсанты без труда расправятся со старогородцами, а там, скорее всего, и очередь казаков в Красном Яру наступит. Все-таки гнида этот Степаненко. Ведь тут дело не только в мести и ресурсах. Он хочет власти.
Меченый смотрит на меня внимательно, изучает мою реакцию. Я напускаю на себя безразличие, мол, делайте, что хотите, мне вообще все равно. Выручает Рудик – он уже болтает о другом, и это отвлекает Меченого и Мистера Серость. Внимание их снова возвращается к осмотру периметра, они перекидываются парой слов с наблюдателями с вышки и идут дальше. Я плетусь за ними, стараясь внимательно смотреть под ноги – на земле полно ржавых железок, камней и небольших ямок. Шуршит криво скошенная трава, еще влажная от недавнего дождя, кричат птицы в вышине, и лето понемногу сдается, отступает – такое родное, подзабытое, настоящее лето.

* * *

Я нахожу Мишу в компании все того же старика. Оба оживленно беседуют с гостем. Я с удивлением узнаю в нем того чернокожего мужчину с посохом, которого видел на картодроме. Что он здесь забыл? Или тоже житель общины? Странно, почему тогда я его раньше тут не видел? Когда я подхожу, чернокожий уже прощается с остальными. Он забавно растягивает слова, но никакого акцента я, к своему удивлению, не слышу:
– Чао, братцы.
«И общается он как-то странно», – думаю я.
Когда этот странный тип проходит мимо, он бросает на меня мимолетный взгляд. Сверху вниз – в нем добрых два метра роста. В его ярко-зеленых глазах застыл жуткий холод, они излучают жестокость. Чернокожий едва не задевает меня плечом, недовольно цыкает, а через пару секунд его «берцы» уже громыхают по металлическим ступеням, ведущим к выходу. Напоследок, полы его плаща распахиваются, и мне открываются два револьвера с неприлично длинными стволами, висящие сзади на поясе.
Я поворачиваюсь к старику и Мише:
– Это еще что за перец?
– Хамелеон. Один чудак м-местный.
– То, что чудак, вижу, – перебиваю я. – За один только цвет кожи…
– Вы что, расист? – спрашивает меня старик.
– Да какой там… просто в диковинку увидеть в нашем городке, вот и все.
– Ну, вы не очень наблюдательны, это не н-настоящий цвет кожи. На самом деле, Хамелеон – такой же, как и мы с вами.
– То есть как? – недоумеваю я. – Я же…
– Маскировка. Поговаривают, что он использует с-специальный состав. Придумал какую-то там мазь, которая придает ему черный оттенок, и м-мажет ею открытые участки кожи. А мутантов она отпугивает, или просто не замечают они Хамелеона, если т-только лоб в лоб не столкнутся.
– Интересно. Из чего же он делает эту чудо-мазь?
– Д-добывает пыльцу с цветков каких-то редко растущих растений, смешивает ее с кровью ягов, еще что-то добавляет, только одному ему ведомое, и п-получается черная жирная мазь, – старик шмыгает носом. – Словно плащ-невидимку надевает, – под нос бубнит он.
– А от людей его мазь тоже спасает? – улыбаюсь я.
– С людьми, мил человек, он и сам справится. Видали эту гору мышц? – старик в восхищении качает головой.
– Никакие мышцы не заменят голову, – возражаю я. – Но справедливости ради замечу, что если ваш Хамелеон до сих пор жив и свободно разгуливает в одиночку по поверхности, значит, с черепушкой у него все в порядке.
Пока я это говорю, краем глаза замечаю, как Миша прячет за пазухой довольно увесистый сверток, и смутно припоминаю: когда я к ним шел, то заметил, как Хамелеон то ли пожал руку парню, то ли передал ему что-то. Или это уже мое разыгравшееся воображение? В любом случае, сверток-то есть. Хоть и интересно, что в нем, но это не мое дело. Захочет пацан – сам расскажет.

* * *

После обеда я решаю заняться байком – давно пора было разобрать карбы, промыть их и продуть каналы. Если откладывать – потом дороже выйдет. Вожусь в пристройке, где обитает мой стальной товарищ, мрак рассеивает лампа на цепи под потолком, которая слегка покачивается и рождает тени по углам, бросающиеся врассыпную, стоит мне только к ним повернуться. Пахнет некачественным бензином и маслом, руки вымазаны по локоть, но я люблю провести время вот так, когда никто не мешает. Руки заняты делом, а голова может поразмыслить над происходящим.
Я раздумываю, как мне действовать дальше – вмешиваться в дела Степаненко, или пусть они сами разбираются между собой? Меньше людей – меньше проблем на этом свете. Но что-то гложет меня, не дает покоя. Допустим, я постараюсь помешать, но как? Скорее всего, меня просто изолируют. Ничего не приходит в голову. Надо поговорить с Даниловым, но Иван по-прежнему занят – ремонт дирижабля близится к концу. С кучей техников его быстро привели в порядок: подлатали оболочку, отремонтировали вышедший из строя двигатель, наложили заплатки на корпус гондолы, пробитый мощными ветками при падении.
Сегодня, насколько я знаю, планировалось наполнить агрегат водородом – гелия на заводе не нашлось, а вот баллонов с водородом в избытке. Это повышает опасность использования дирижабля, но община и Данилов вынуждены идти на риски. Летательный аппарат сейчас находится на открытом воздухе – за четвертым корпусом завода, между электроподстанцией и небольшой котельной. Его нос закреплен канатом в стыковочном гнезде самодельной причальной мачты, которую соорудили атоммашевцы. Благодаря особой конструкции стыковочного узла можно свободно опустить дирижабль ближе к земле для погрузки или разгрузки.
Погрузившись в мысли, я не замечаю, как быстро проходит день. Впрочем, мысли мыслями, а с байком я почти закончил, на завтра совсем немного осталось. Выбираюсь из пристройки. Долгожданная прохлада ласкает и успокаивает, ветра почти нет, погода хорошая. Хочется скинуть «намордник», чтобы дышать полной грудью, наслаждаясь тысячами запахов. С трудом сдерживаю этот порыв – не мальчик же, нечего рисковать лишний раз. Сажусь на камень недалеко от входа бывшего здания администрации и смотрю на звезды, высыпавшие на безоблачном небе. Со своим ритмом жизни мне редко выпадает такая минутка, когда можно спокойно и безопасно посидеть чуток, расслабившись и позволив мыслям течь, куда им вздумается. Вот точно так же, в детстве, я пялился на небо, когда с отцом выезжал на Дон на рыбалку с ночевкой. Тогда мир казался добрым, открытым, душевным. Звезды подмигивают мне, искрятся в черном небе, озаряя мир холодным неземным светом. «Подозрительно тихая ночь», – вдруг думаю я. И, словно подтверждая мои опасения, до меня доносится крик ночной птицы.

* * *

Данилов уже вернулся. Он валяется на матрасе, задрав ноги к потолку, и нервно мнет какую-то тряпку.
– Как дела? – спрашиваю я, но Иван молча отмахивается. Делаю еще одну попытку:
– Что там с дирижаблем?
– Готов, – односложно отвечает Данилов. – Всякая мелочь осталась, но это уже не требует моего личного участия. Люк собираются врезать в дно гондолы. Не понимаю, зачем. Сказали, потом все объяснят.
Я мрачно киваю:
– Зато я знаю, зачем…
Собираюсь рассказать ему, что я случайно узнал от Рудика, но Данилов бесцеремонно перебивает меня:
– Ты не видел Мишу?
– Я только вернулся. Байк в порядок приводил. В обед он был со стариком в конце бомбоубежища на этом же уровне. Там, где обычно.
Видно, что Данилов обеспокоен.
– Да не парься ты, – говорю я ему. – Бомбоубежище немаленькое, а пацану скучно сидеть на одном месте, вот и пошел осмотреться.
Мой ответ не успокаивает Ивана. Он вдруг резко садится на кровати.
– Пойду поищу старикана.
Искомый торговец неожиданно объявляется сам, будто ждал, пока Данилов скажет о нем вслух. Он возникает в дверях, нервно топчется на месте и глядит исподлобья, как нашкодивший малец.
– Где Миша?
Старик виновато разводит руками.
– К-кажется, я знаю, куда он ушел, – он испуганно смотрит на нас.
– Куда? – рычит Иван.
– Миша собрался на спецпричал, хочет погасить свет маяка.
– У-у, козлина! Задурил ему голову своими сказками! – Данилов замахивается, старик зажмуривает глаза и вжимается в стену. Перехватываю руку товарища в последний момент.
– Пусти! – хрипит Иван, смотря на меня налитыми кровью глазами.
– Давно ушел? – спрашиваю я деда, не ослабляя хватки.
Тот не знает.
– Но ты же говорил, что свет можно погасить, только если разбить камнем из крепостной стены Саркела…
Я замираю, не договорив. Перед глазами всплывает сцена: Хамелеон передает Мише какой-то сверток, парень прячет его за пазуху.
– Это ты свел его с этим черным? – выпустив Данилова, я сгребаю старика за грудки и резко встряхиваю. Тот ищет точку опоры, руки его хватают пустоту.
– Х-хамелеон сам заходил, – лепечет он, – я никого с-специально не сводил. С-стечение обстоятельств…
– А-а, черт с тобой! – отшвыриваю деда от себя, тот врезается в стену, но удерживается на ногах. Мне не до него – в голову приходит новая мысль, тоже не радостная:
– Твою мать! – шиплю я сквозь зубы. – Байк-то я не собрал до конца!
Смотрю на Данилова – тот явно не до конца понимает, что тут происходит.
– Если кратко, – я объясняю ему, так как на большее нет времени, – днем один местный хрен заходил в гости и передал Мише камень, которым нужно разбить фонарь маяка.
Иван медленно садится на край матраса, сжимая кулаки так, что белеют костяшки пальцев.
– Так, – рассуждаю я вслух. – Миша город не знает, значит, один он туда не доберется. Я видел, как этот мужик, Хамелеон, ушел. Значит, он дождался парня на поверхности и проводил до нужного места. Нам нужна машина, – я грозно смотрю на старика, забившегося в угол. Тот быстро-быстро кивает:
– Достану.
– Прямо сейчас!
Старик семенит из комнаты.
– Будет ждать у входа, – говорит он и исчезает.
Я хватаю оружие, накидываю на плечи косуху.
– Надо торопиться. Пошли!
Тащу Данилова в коридор, а затем по лестнице наверх, через тамбур, гермодверь и на волю. Охрана расступается – приказа задержать нас не было, удерживать – тоже. А к нашим лицам они уже попривыкли.
На улице, метрах в двадцати от входа, фырчит ржавая «копейка», такая же древняя, как и старик. Дед стоит возле открытой дверцы, вцепившись в нее обеими руками. Его бледное лицо подергивается.
– Не боись, – говорю я, – тебя с собой не возьмем, нам обуза не нужна…
Осматриваю тарантас. М-да… Интересно, он под нами не развалится?
– Слушай, а ничего старее не было?
– Любое д-другое средство передвижения п-пришлось бы с-согласовывать со Степаненко. А он вряд ли бы дал, не в его характере разбрасываться имуществом. А на эту, – старик почти любовно гладит по крыше «копейку», – никакого разрешения не надо. Доедет, малютка, куда денется.
– Ладно, – я забираюсь на переднее сиденье, чувствуя, как подо мной расползается матерчатый дерматин, и киваю Данилову на место рядом с собой. – Что стоишь? Запрыгивай!
Тот оббегает машину и дергает дверь. Открывается она лишь с третьей попытки. Движок покашливает, я выжимаю сцепление, хлопаю своей дверцей и, погрозив кулаком стоящему на тротуаре старику, трогаюсь. Колымага недовольно ворчит, трясется, дергается, но в конце концов поддается моим усилиям и начинает довольно резвый для ее возраста, но при этом какой-то рваный бег по растрескавшейся асфальтовой дорожке.

Глава 9
Хамелеон

По дороге к спецпричалу 

Я выруливаю на шоссе. Нас подбрасывает на бугристой дороге, «копейка» пронзительно взвизгивает, скрипит, но едет дальше. Интересно, какой запас прочности у этой старушки? Приходится немного сбросить скорость – в темноте плохо видно, и запросто можно угодить в какую-нибудь яму на пути или въехать в дерево на обочине. Со столбов свисают остатки троллейбусных линий, трещины на дороге поросли травой, которую рвут колеса машины. В лицо нам летит пыль и асфальтовая крошка с кусочками травы – лобового стекла у машины нет.
Мы сворачиваем на улицу Энтузиастов и ползем мимо разваленных гаражей, среди них резвятся небольшие твари – прыгают с крыши на крышу, грызутся, шебуршат в мусоре. Они похожи на маленьких собачонок, а более подробно разглядеть не удается. На мгновение они замирают, провожая скрипящий автомобиль, и снова принимаются за свою возню.
На пересечении с улицей Гагарина я замечаю одинокую фигуру, по виду вполне человеческую. Притормаживаю – вдруг Миша? Да нет, комплекция совсем не та. Мы с Даниловым вглядываемся во мрак, затем я осторожно приоткрываю дверцу, намереваясь подойти поближе и проверить, но фигура вдруг сама идет прямо к нам, и в этой походке человеческого мало: ноги гнутся неестественно, руки почти достают до земли, а немаленькие когти царапают асфальт. От противного звука сводит зубы. Я морщусь и вытаскиваю обрез. В свете луны проступают очертания морды этого существа. Натуральный упырь! Замечаю, что двигается он то ли вразвалочку, то ли прихрамывая – правая лапа-рука неестественно вывернута, и он весь в мелких кровоточинах. Видимо, уже досталось от кого-то недавно.
– Лучше тебе скрыться с моих глаз, если хочешь еще пожить на этом свете, – тихо предлагаю я, но упырь продолжает идти с маниакальным упорством. Щерит пасть, с клыков тянется тягучая слюна. Ладно, я предупреждал.
Обрез выплевывает свинец, и голова монстра разлетается, как спелый арбуз. Тело по инерции делает еще два-три шага, а затем кулем валится на асфальт, поднимая в воздух дорожную пыль.
Данилов, зачем-то открывший дверь, пытается снова захлопнуть ее. Ржавые петли не выдерживают и лопаются с громким хрустом. Дверь падает на дорогу.
– Долго еще до спецпричала? – интересуется Иван. В ответ я пожимаю плечами:
– Зависит от того, в каком состоянии дорога. Да и карета у нас та еще…
Мы минуем здание профессионального лицея по левой стороне – оно выглядит так, будто на нем от души потоптался кто-то огромный и злой. А может, стены просто не выдержали испытания временем и осыпались, а крыша просела и провалилась внутрь.
За лицеем темнеет бывший парк «Дружба». Он прилично разросся, деревья – корявые, узловатые, с какими-то колючками – уже нависают над дорогой. Сцепившись ветвями, будто борются между собой за территорию, они проросли друг в друга, потеряв всякую внешнюю привлекательность. Трутся друг о друга со злобным скрипом, и в этом скрипе – боль и ненависть.
На входе в парк еще сохранилась каменная арка. Сейчас ее оплели ползучие растения, свисая сверху, словно занавеска, прикрывающая вход. Я вспоминаю, как в детстве нам рассказывали, что на месте парка «Дружба» до строительства нового города было кладбище. Еще пугали нас этой аркой, что под ней нельзя проходить, потому что дух умершего может сесть тебе на плечи и не слезть больше никогда. Но, несмотря на эти жуткие истории, парк был красивый, уютный, одним из моих любимых мест в новом городе. Сейчас от него веет жутью. Замечаю, как тут и там в глубине разросшегося массива вдруг вспыхивают и гаснут огоньки, но что там происходит, остается для нас тайной. Только дурак или вконец отчаявшийся сунулся бы сейчас в этот парк.
Внезапно наперерез нам из-под арки выскакивает здоровенный кошак, по виду очень сильно напоминающий яга. Тварь прыгает на крышу «копейки», проминая ее своим немалым весом, его когти дырявят ржавое железо. Затем кошак отталкивается и скачет дальше по одним ему известным делам. Паркурщик, мать его! «Копейку» прилично заносит, мы сбиваем дорожный знак, который и так держался на честном слове, сминаем бампер и капот, но все же катим дальше. Вроде, обошлось. Разве что теперь какая-то железка скребет по земле, и к трескотне движка добавился новый неприятный звук. Мы так всех мутантов в округе привлечем!
Выруливаем на одну из главных улиц нового города – проспект Строителей. Справа – полностью лишившийся стеклянного фасада кинотеатр «Комсомолец», в его стенах зияют огромные дыры, словно по ним били из полевых орудий. Комсомольская площадь завалена строительным мусором, от памятника с фонтаном уже практически ничего не осталось – лишь торчат темные зазубренные обломки. На проспекте много останков машин, приходится лавировать между ними – перспектива застрять в этом гниющем железном мусоре совершенно не радует. Корпус «копейки» царапает каркасы легковушек, смятых, ржавых и навсегда брошенных здесь, мы протискиваемся, пихаемся, объезжаем препятствия, и это повторяется вновь и вновь. А над нами нависают обшарпанные многоэтажки, и в их оконных проемах навсегда застыл ужас.
Ближе к мосту дорога становится немного посвободнее. Я вздыхаю – скоро должен быть поворот на улицу, которая ведет вдоль набережной аккурат к спецпричалу. Вдали слева показывается храм Святой Троицы Живоначальной, за которым начинается спуск к заливу. Раньше эта дорога вела к мосту, соединяющему старый и новый город, но моста давно нет, и это обстоятельство позволяло до сих пор сохранять жизни многих жителей, удерживая их от полномасштабной войны за ресурсы и территорию.
Поворачиваю направо, покидая запруженный проспект. Вот и последний аккорд нашего путешествия – эта дорога приведет нас прямо к цели. Успеем ли мы перехватить Мишу? Не опоздали ли? А вдруг парень передумал, вернулся обратно, и мы зря гнали через город? Скоро все узнаем.
По правой стороне мелькает сохранившаяся стела с парящим степным орлом на вершине, установленная в честь строителей города. «Копейка» бежит мимо разграбленного ТРЦ и останков набережной с памятником казачьему генералу Бакланову, угрюмому богатырю на вздыбившемся коне.
Темное зеркало Сухо-Соленовского залива расчерчено лунной дорожкой, на водной глади заметна легкая рябь, и даже сквозь «намордник» проникает запах цветущих водорослей. Сухой камыш заполонил всю прибрежную зону и теперь шелестит и шепчется, как заговорщик. «Копейка» с наскока берет штурмом пласт вспухшего асфальта, протискивается между двух внушительных обломков и снова дымит на пути к намеченной цели. Справа проносятся частные домики Старосоленого с выбитыми окнами и сорванными с петель дверями, напоминающие разворошенный улей – понятно, что здесь похозяйничали мародеры. В переулках бродят дикие исхудавшие собаки, их глаза горят злобой. Они с тоской провожают наш транспорт, ворча вслед удаляющейся колымаге.
Впереди вырастают во тьме мрачные стрелы двух козловых кранов. Их мощные опоры уже немного покосились, но все равно держат крепко, а на одном даже сохранилась грузовая тележка с лебедками. Краны напоминают гигантов с приплюснутой головой и мощными, широко расставленными ногами. Вот он, спецпричал. Когда-то давно его построили для погрузки машиностроительной продукции «Атоммаша» на баржи и понтоны для перевозок по воде. Сейчас он похож на декорации фильмов ужасов из далекого детства. Луна освещает лохмотья облезшей краски, пятна слабо светящейся плесени на опорах, помятую сторожевую будку за невысоким покосившимся решетчатым забором и полуоткрытые ворота.

На спецпричале 

В темноте я поздно замечаю лужу мазута посреди выщербленной дороги. Машина идет юзом, ее бросает вправо, я со всей дури жму на тормоза, рискуя продавить дыру в ржавом днище автомобиля. «Копейка» наскакивает на неожиданно выросшую прямо по курсу гору песка, и, заглохнув, увязает в ней. От удара я вылетаю вперед – хорошо, что стекла не было, а то точно расшиб бы себе голову. Куча песка благодарно принимает меня в свои объятия, смягчая приземление.
Встаю, отряхиваю одежду – на руках скрипит влажный песок. Из машины вываливается Данилов, каким-то чудом удержавшийся на месте после столкновения. Вроде, оба целы, пара ушибов не в счет. Некоторое время Иван ошалело смотрит на меня, затем переводит взгляд на стоящие краны. Я киваю ему – надо поторапливаться.
Ворота всего метрах в десяти от нас. Их створки приоткрыты, и я замечаю протоптанную дорожку в траве – очевидно, что проходом кто-то пользуется. Ползучие растения цепляются за наши лодыжки, будто пытаясь остановить.
Протискиваюсь в щель между створками ворот, и передо мной открывается небольшое пространство, сплошь заваленное мелким строительным мусором. Справа – гнутая сторожка с заколоченными окнами. Заброшенной она не выглядит, мне даже кажется, что сквозь щели просачивается тускловатый свет. Прямо впереди – два огромных крана, друг за другом, а за причалом переливается и волнуется гладь Цимлянского моря. Я озираюсь по сторонам, пытаясь зацепить взглядом хоть кого-то живого, или найти следы недавнего пребывания Миши, как вдруг отчетливо понимаю, что мы здесь не одни.
Он стоит спиной к нам на причальной стенке, возле опоры второго крана. Это Хамелеон, я даже отсюда могу разглядеть его мощную фигуру, освещаемую лишь лунным светом. А еще в это же мгновение я слышу плеск воды и скрип уключин – такие звуки может издавать только старая весельная лодка.
Хамелеон разворачивается и медленно идет нам. Посох в его руке покачивается из стороны в сторону.
– Зря вы сюда пожаловали, – говорит он. – Если затея провалится, не доживете даже до рассвета. Скоро на поверхности покажется Саркел, – чернокожий указывает на черную воду позади себя.
Я слышу, как лодка понемногу удаляется от берега. Надо ее вернуть, пока не поздно.
– Чего же ты сам туда не отправился?! – рычу я. – Чужими руками решил действовать?
– Именно, – он кивает, его хищное лицо, измазанное черным, будто медленно плавает в воздухе в трех метрах от нас. – Видишь ли, оттуда нельзя вернуться. Это билет в один конец.
– Ах ты, сука! – из-за моей спины вылетает Данилов с ножом в руке и бросается на Хамелеона. Я не успеваю его остановить. Короткий неуловимый взмах посоха, и Иван падает навзничь в пыль посреди строительного мусора. Он стонет и держится за голову, сквозь пальцы проступает кровь, которую Данилов размазывает по лицу.
Я прекрасно понимаю, какой серьезный противник передо мной. Наверняка он превосходит меня в физической силе, а может, и в скорости. Да и длинный посох дает поганцу изрядное преимущество. Тут нужна хитрость, но я ничего не могу придумать.
– Зачем ты отправляешь парня на смерть?
– Я думал, это очевидно. Кто-то должен спасти город от всей этой нечисти, а большего идеалиста трудно найти.
– Его гибель будет на твоей совести!
– Кто-то должен погибнуть за правое дело, – спокойно отвечает Хамелеон. Все ясно, душевных терзаний от него не дождешься.
За время разговора я пытаюсь как можно незаметнее достать из-за пояса «ТТ», но мой фокус не остается незамеченным. Шаг вперед, взмах посоха, и запястье обжигает боль. Пистолет падает на землю, а я сжимаю зубы, чтобы не застонать. Какая реакция! Да, для таких драк я уже староват.
– С другой стороны, – тихо говорит Хамелеон, – вам достались вип-места. Перед смертью сумеете увидеть такое, что редко кому удавалось.
Даже жирная круглая луна, кажется, боится заглядывать ему в глаза – они черны, как самый мрачный омут, в котором легко можно сгинуть.
Кисть после удара совсем онемела, я слушаю дурную болтовню Хамелеона и пытаюсь размять руку, привести ее в чувство. Пока безуспешно. А Миша уплывает все дальше навстречу смерти.
Краем глаза замечаю, что Данилов сел, привалившись к камню, и пытается прийти в себя. Кровь на его лице блестит, сейчас Иван похож на демона – всклокоченные волосы, измазанные в крови и пыли, такое же запачканное лицо, а на лице – безумный оскал.
Я прекрасно знаю, что поддаваться эмоциям нельзя, это путь к поражению. И все же тот факт, что я чуть ли не впервые за двадцать лет не могу сделать ничего, бесит. Вот почему я никогда не беру попутчиков, вот почему стараюсь не привязываться ни к одному человеку – в одиночку действовать гораздо проще. Я со всей силы стискиваю зубы, так, что в тишине можно расслышать, как они скрипят. Зато возвращается чувствительность руки, я уже могу сжимать и разжимать пальцы.
И тут Хамелеон окончательно выводит меня из себя:
– Ужасно, когда ситуация не находится под твоим контролем, а полностью зависит от других, да? – он ухмыляется: типа, видит меня насквозь.
Позабыв обо всем, я с рычанием выхватываю топорик и кидаюсь на этого гада, но он плавно уходит в сторону, а мне под дых врезается металлический набалдашник посоха. Удар сбивает дыхание, в груди больно, может быть, даже сломано ребро. Следующим ударом Хамелеон сбивает меня с ног. Давно я не находился в столь унизительном положении!
Я откашливаюсь, на губах – кровь, смешанная с пылью, во рту хрустит песок. Поднимаю голову – противник все так же стоит недалеко от меня, неподвижно, словно статуя. Черный силуэт на фоне мрачных стрел кранов и неба с мутными звездами, лицо практически сливается с ночным пейзажем. Неужели разработанный им спецсостав мази и правда защищает от всех тварей?
– У тебя тушь потекла! – хриплю я. Одновременно зачерпываю горсть песка и швыряю его в лицо Хамелеону, а затем вскакиваю настолько быстро, насколько могу, подхватываю топор и через мгновение оказываюсь рядом с пытающейся прочистить глаза фигурой. Топор со свистом рассекает воздух и врубается в шею противника, застряв в шейных позвонках.
Хамелеон кулем валится мне под ноги и затихает. Я бросаюсь к Данилову и помогаю тому встать на ноги. Рана на его голове оказывается несерьезной – просто шишка на лбу и рассечена кожа. Кровит сильно, оттого и выглядит хуже, чем есть на самом деле. Со мной тоже не все так плохо – кисть двигается нормально, пусть и немного опухла, ребра болят, но терпимо. Скорее всего обойдется без последствий.
– Пошли, – говорю я.
Данилов кивает, морщась. Я выдергиваю из трупа топор, поднимаю «ТТ», и мы бредем к воде. Там, среди зарослей камыша, притаилось несколько утлых лодочек, хлипких на вид и не вызывающих доверия, но вроде бы они держатся на воде.
– Стоит попробовать догнать Мишу. У нас еще есть шанс. Вряд ли парень, впервые увидевший лодку, так уж хорошо управляется с нею. Да и особо сильным его не назовешь.
На то, чтобы забраться в лодку, требуется время – с непривычки получается не сразу. Наконец, это нам удается, мы отвязываем веревку и выходим на открытую воду. Тратим пару минут, чтобы приноровиться к ритму друг друга и не шлепать веслами по воде вразнобой.
Двое взрослых мужчин должны грести куда быстрее мальчика, но Хамелеон отнял у нас непозволительно много времени. Всматриваюсь за корму, силясь разглядеть парня, борющегося с непривычным для него управлением деревянного суденышка, но ничего не вижу – темень, хоть глаз коли.
– Миша, остановись! – кричит Данилов, но без толку, его слова поглощают темные воды.
Вдруг в темноте вспыхивает сноп света. Бьет целенаправленно, словно путеводная нить протягивается в Цимлянском море от маяка на восточной дамбе. Неестественный, мертвый, призрачный свет. Он направлен к северо-востоку, и внезапно я замечаю там, в черных водах, какое-то волнение. Происходит что-то нехорошее, и мы в своей лодочке, качающейся на волнах, так уязвимы перед надвигающимся ужасом. Сдается мне, что счет наших жизней уже пошел на секунды. Но где же Миша?
– Плывем к маяку! – кричу я Данилову. – Миша должен быть где-то там!

Глава 10
Cаркел

Цимлянское водохранилище, восточная дамба, маяк 

С непривычки ноют плечи, вдобавок болят ребра – черт бы побрал этого Хамелеона! Нас обдает брызгами, черная вода то и дело норовит выбить весла из рук. Ничего, надо потерпеть. Восточная дамба прямо по курсу – торчат из воды каменные плиты, узкая полоска земли и песка поросла кривоватыми деревьями, за ними – сейчас почти скрывшийся от глаз в разросшейся зелени маяк. Но сноп света отчетливо виден, и падает он на воду вдали, образуя неровное пятно.
Я смотрю туда, и волосы на затылке встают дыбом. Там, в пятне света, бурлит и пенится вода, кругами расходятся волны, а потом медленно и величественно возникают обломки каменной стены. Воронка ширится, показываются полуразрушенные башни, оплетенные сине-зелеными водорослями. Сквозь многочисленные пробоины видны домишки, прилепившиеся к стене, – мрачные, неживые, пугающие. Признаться, я до конца не верю в легенду про призрачный город даже сейчас, но что тогда мы с Иваном созерцаем собственными глазами?
– Твою мать! – выдыхает Данилов. Он тоже впечатлен, и это еще мягко сказано. Мы будто смотрим фильм ужасов, вот только на роль его героев выбрали нас.
Город-призрак, наконец, полностью оказывается на поверхности, его сохранившиеся строения подрагивают, словно в агонии. Даже сейчас крепость выглядит внушительно. Сырая, скользкая, почерневшая и освещенная призрачным светом маяка, она угрожающе покачивается и стонет. Остается лишь догадываться, что или кто рождает этот стон – то ли сквозняки, гуляющие по погребам и казематам, заглядывающие в подвалы и снова выбирающиеся на волю через провалы и дыры в стенах, то ли какие-то существа воют от голода и злости на весь мир. Да и так ли это важно? Вот он, Саркел, русская Атлантида, стоит перед нами, и сколько ни три глаза – ничего не меняется.
– Ты же тоже это видишь? – тихонько спрашивает Данилов, и я киваю – пересохшее горло отказывается издавать звуки.
Волны из эпицентра воронки докатываются до нас и сильно раскачивают лодку. Мы хватаемся за скользкие борта, пытаясь удержаться. Только бы не перевернуться! Почему-то кажется, что если мы окажемся в воде, то уже не выкарабкаемся.
Я замечаю в воде белесые полоски, они вытягиваются от Саркела к восточной дамбе, плавно, неспешно, иногда выныривая на поверхность и снова погружаясь. Похоже на щупальца невообразимо огромного спрута, тянущего их к жертве.
– Быстрее! – ору я, приходя в себя от оцепенения. – К маяку!
Мы гребем из последних сил, лодка прыгает на волнах, то и дело зачерпывает черную воду – ее набралось уже по наши лодыжки, и это тоже затрудняет движение.
– Миша!!! – кричит Данилов и заходится сухим кашлем.
Мы огибаем дамбу. Корявые деревья уже позади, с ветвей нас провожают диким взглядом ночные птицы, еле слышно переговариваясь между собой. Слава богу, хоть они не проявили к нам большого интереса, по крайней мере, пока.
Вот и маяк. Перед ним – выброшенный на каменные плиты ржавый рыболовецкий катер. О него разбивает волны рукотворное негостеприимное море. Маяк, когда-то белоснежный, а сейчас пожелтевший от времени, озарен светом. Складывается ощущение, что даже стены источают этот жуткий свет. В какой-то момент мне кажется, что сияние вокруг маяка – дыхание неведомого существа, ничего общего с прежним строением не имеющего.
Мы уже подплыли довольно близко – еще десяток гребков, и дно лодки заскребет по округлым камням у дамбы. Уже можно различить детали: распахнутую дверь у подножия маяка, основание с архитектурно оформленными носами лодок, торчащих из стены (один из носов обломан, и осколки валяются на земле), прямоугольные стены с маленькими круглыми окошками и зубчатым карнизом, башенку с колоннами наверху и зажженный фонарь, направленный на Саркел.
Белесые ворсистые щупальца уже выбрались на дамбу и стремительно приближаются к маяку. Вдруг наверху, среди колонн, я замечаю Мишу. Он пробирается к фонарю и уже занес над ним осколок кирпича.
– Не успеем! – мои слова больше похожи на стон.
Данилов выхватывает у меня «ТТ» и начинает палить в переплетающиеся отростки, уже начавшие обвивать здание маяка. Бесполезно. Выпустив всю обойму, Иван с досадой бросает пистолет на дно лодки. Впрочем, кое-чего он все же добился – Миша вздрагивает от звуков выстрелов и оборачивается. Замечает лодку. Затем взгляд его опускается ниже, и на лице паренька застывает ужас, который парализует все тело. А щупальца, тем временем, ползут выше, они уже достигли колонн и тянутся к Мише, нависают над ним.
В этот момент Миша оживает. Даже отсюда видно, как тяжело даются ему последние движения. Перед нами – словно кадры замедленной съемки: медленно опускается рука с зажатым в ней камнем, внезапно гаснет свет, и тут же весь маяк оказывается погребен под извивающимися отростками невидимого подводного животного. Строение, столько лет простоявшее под ветрами и непогодой, не выдерживает такого давления и начинает медленно оседать, погребая под собой и Мишу, и щупальца.
– Не-е-ет!!! – кричит Данилов, в отчаянии вцепившись в весло и размахивая им в воздухе.
Маяк рушится, складывается, взметая в воздух кучу пыли – будто туман окутывает дамбу. И тут начинается Нашествие. Из недр призрачного города-крепости доносится многоголосый вопль. Стены его покрываются сетью мелких трещин, они ширятся на глазах, пока не взрываются тысячами осколков, со свистом проносящихся в воздухе. А вместе с осколками в воздух поднимаются чудовища самых разнообразных форм и размеров, созданные, кажется, больным воображением художника-маньяка. Крылатые создания носятся в воздухе, морские гады вспарывают водную гладь, сталкиваются, дерутся и двигаются дальше. Взмывают в воздух и ночные птицы, до этого спокойно сидевшие на деревьях, растущих вдоль дамбы. Они начинают кружиться над нашей лодкой, издавая противный клич, больше похожий на скрежет по металлу.
– Ми-иша!!! – стонет Иван. Ему сейчас совсем нет дела до того, что творится вокруг нас. Он несколько раз порывается броситься в воду, чтобы доплыть до дамбы, но я с большими усилиями всякий раз пресекаю его попытки.
– Пойми, – шепчу ему Данилову, – он не мог выжить. А мы не сможем разгрести завалы.
В итоге приходится как следует дать товарищу по лицу. Да, жестоко, но это ненадолго прекращает истерику.
– Нам надо выбираться отсюда! Не знаю, как ты, а я еще хочу немного пожить на этом свете! – рычу я.
Внезапно лодку подбрасывает и чуть не переворачивает. Я успеваю одной рукой схватить Данилова за пояс, чтобы он не свалился за борт от толчка, а другой вцепляюсь в лодочную банку. Краем глаза замечаю огромную рыбину прямо под нами. Воду вспарывает огромный плавник, потом на поверхности показываются столь знакомые усы. Сом! Эта особь на первый взгляд поменьше, чем мне уже довелось видеть, но для нас и она смертельно опасна.
В памяти неожиданно всплывают байки из детства про водящихся в Дону сомов-людоедов, уже тогда достигавших в длину до пяти метров. Взрослые пугали своих детей, что на илистом дне в ямах прячутся громадные рыбины, которые, однажды попробовав на вкус человечину, стали есть исключительно эту пищу. Будто бы находили в желудках отловленных экземпляров человеческие кости, а однажды даже обнаружили лодку, в борту которой зияла огромная пробоина с застрявшим в ней четырехметровым сомом. По крайней мере, то, что сом мог укусить человека и нанести ему серьезную травму, является бесспорным фактом. Ну а этот красавец намного превосходит довоенных сородичей и размерами, и агрессивностью.
Снова толчок. На этот раз нас бросает в сторону от дамбы на несколько метров, но мы успеваем занять устойчивое положение в лодке и не вывалиться за борт. Я гляжу на небо: ночные птицы все-таки добились своего – привлекли к нам внимание. Вся эта свора вырвавшихся на волю существ сейчас движется в нашу сторону и стремительно нас настигает. А у нас из оружия только нож, обрез, топорик и разряженный, намокший «ТТ»! Особо не повоюешь. Данилову-то, судя по его состоянию, все равно, а вот мне жить хочется.
В этот момент наша лодка резко срывается с места и начинает ускоряться. Данилов упустил свое весло, теперь оно болтается в воде в нескольких метрах от нас, а мое валяется на дне лодки. Тогда почему мы движемся, да еще так быстро? Я свешиваюсь через борт, рискуя оказаться в темных волнах Цимлянского моря, и замечаю, что сом обвил днище лодки усами, за что-то там зацепился, и теперь, пытаясь выпутаться, тащит нас дальше. Очень своевременно. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.
Вскоре дамба оказывается далеко позади, но преследователи не отстают, наоборот, с каждым взмахом крыла или плавника они настигают нас, подбираются ближе. Нос лодки накренился, с каждой волной мы зачерпываем все больше воды, еще немного – и пойдем на корм местной живности, среди которой наш сомик, наверняка, не самое ужасное создание. Во всяком случае, то, что приближается к нам с левого борта, намного крупнее – оно уже выставило над водой огромную пасть, усеянную тремя рядами внушительных зубов. С каждой секундой эта тварь подбирается к нам все ближе.
– Вычерпывай воду! – приходится повторить дважды и сопроводить слова стимулирующим пинком, прежде чем Данилов понимает и начинает пригоршнями выливать жидкость со дна лодки за борт. Я присоединяюсь к нему, но прекрасно понимаю, что это вряд ли отсрочит нашу гибель: владелец зубастой пасти просто перекусит наше суденышко пополам.

В довершение всего, прямо над нами раздается зловещий клекот: один из летунов уже догнал лодку и приноравливается напасть на беззащитных и неуклюжих двуногих в деревянной посудине. Рассмотреть мне его не удается, только неясная тень носится над нами, наворачивая круги. Встаю на колени в отчаянно раскачивающейся лодке, одной рукой вцепившись в борт, а второй поднимая обрез. Отлично понимаю, что на этот раз шансов уцелеть нет, но сдаваться без боя? Никогда!
И тут происходит новое чудо.
Все летящие в небе твари замертво падают в воду, а морские гады, в том числе и эта зубастая тварь по левому борту, вдруг всплывают кверху пузом!
Перед моим внутренним взором встает Миша с занесенным для удара камнем. Невероятно, но ему все-таки удалось довершить задуманное – фонарь маяка, призывающий призрачным светом тварей из глубин, навсегда перестал светить. Ужас, терроризирующий город, закончился. И цена этому – жизнь абсолютно чужого для Волгодонска парня.
Вокруг плавают, покачиваясь на волнах, тела разнообразных чудовищ, маленьких и больших. Видно так себе, но даже сейчас мне понятно, что ничего общего с прежней фауной они не имеют. Хотя я не Чучельник, чтобы рассматривать и классифицировать эту пакость. Главное, что все они безнадежно мертвы. Впрочем, это касается только монстров, вылезших из недр Саркела: сом продолжает исправно тянуть свою лямку. Спохватившись, я бросаю обрез, свешиваюсь с левого борта лодки и несколькими ударами топора перерубаю усы рыбины. На мгновение морда сома показывается из воды, он фыркает, словно оценивая обстановку, но все же решает не связываться с такой строптивой добычей и уплывает, напоследок взмахнув хвостом и обдав нас тучей колючих брызг.
Мы качаемся на волнах, и нас накрывает тишина: никто не кричит и не визжит, не хлопают крылья, только плещутся о борт волны. Пахнет цветущими водорослями, и этот запах почти перебивает запах смерти. А мы плывем неведомо куда, сопровождаемые эскортом из погибших чудовищ.
Данилов сидит на скамье, повесив голову. Я не уверен, что мой товарищ до конца осознал, что произошло. Лучше пока его оставить в покое. Озираюсь, пытаясь понять, где мы. Там, куда нас сносит, из темноты прорисовываются покосившиеся стрелы кранов, похожие на цапель. Так, значит, перед нами Волгодонский порт. Впрочем, у нас, по сути, нет выбора: с одним-единственным веслом – мы далеко не уплывем. Ну, здравствуй, старый город!

Глава 11
Старый город

В Волгодонском порту 

Чтобы управиться с одним веслом, приходится изрядно повозиться. Недавние события временно отходят на второй план, пока я, злой, уставший и вымокший до нитки, пытаюсь догрести до ближайшего берега. Рассчитывать на помощь Данилова не приходится, пока он лишь обуза, лишний груз, и мобильности не добавляет. С другой стороны, прекрасно понимаю Ивана – потерять недавно обретенного сына тяжело, особенно в мире, где осталось так мало родных. В итоге я снова заставляю его вычерпывать воду из лодки – механическая работа хоть немного отвлекает.
Наконец, мы приближаемся к причалу, огибаем навечно застывшее рядом с ним судно с сохранившимся на борту названием «Мираж» – проеденное ржавчиной, накрененное и словно облокотившееся на причальную стенку, и буквально втыкаемся в каменистый берег. Я из последних сил вытягиваю лодку дальше – всегда нужно думать наперед, она может еще пригодиться – и валюсь на сырую землю неподалеку. Данилов тоже выбирается и приваливается к помятому железному столбу причала.
Вдали, у самой кромки воды, высятся какие-то непонятные и мрачные строения с выбитыми стеклами. Если мне не изменяет память, там должен быть отгрузочный причал, а за ним – элеватор, рыбокомбинат и еще какие-то цеха. Но это все потом. Сейчас позарез нужен отдых.

Шесть или семь неясных теней я замечаю еще на подходе к причалу. Ближе подходят лишь двое, остальные занимают позиции на случай, если придется вести бой. Хотя какой из меня сейчас боец! Для начала попробуем поговорить.
– Выходите, хватит там жаться в тени, – говорю я в темноту. – Шумите, как стадо слонов.
– А ты чё борзый такой? – доносится до меня голос с хрипотцой. – Или, может, в тебе лишнюю дырку проделать?
– Хотел бы, так проделал раньше, – возражаю я. – А если бы мне было надо, то был уже без головы, – с этими словами я демонстрирую собеседнику обрез и повторяю: – Давай, выходия. Не люблю разговаривать, когда не вижу, с кем.
Небольшое копошение в темноте, перешептывание. Видимо, совещаются. Затем, из-за каменной плиты выходят оба, второй чуть позади, стволы направлены на нас. С виду крепенькие мужики, держатся более-менее уверенно, хоть и не без некоторой нервозности. Хотя мир последние двадцать лет вообще не балует выживших излишним расслабоном. Ладно, посмотрим, что вы за птицы. Главное, не забывать, что где-то по периметру засели еще как минимум четверо, возможно с оптикой. По крайней мере, исходить стоит из этого, пока не докажем обратное.

Заметив на берегу лодку, хрипатый интересуется:
– Вы что же, шпионы?
– Ага, – отвечаю я. – Вот отдохнем немного, и сразу шпионить.
– Ты посмотри, остряк нашелся, – ворчит мужик. – Ничего, разберемся. Если шпионы – вздернем, и будете в назидание другим болтаться, чтобы неповадно было. Может, даже убивать не будем – живьем птички заклюют.
– Слушай, а вы со всеми гостями так радушны, или это только нам повезло? – изо всех сил демонстрирую крутость и уверенность в себе. Вроде как не мы к ним, а они к нам приперлись. Что делать, если ты в более уязвимом положении, слабость показывать нельзя. Побольше здоровой наглости, а там – будь что будет. Главное не перегнуть палку.
– Это смотря какие гости, – кривится товарищ хрипатого. – Что-то не припомню, чтобы вас кто-то приглашал…
– Погоди! – поднимает руку тот. – Меня сейчас больше другое интересует: что там случилось? – говоря это, он указывает на восток, где уже светлеет небо. – Мы из укрытия наблюдали, как внезапно погас маяк и разом пропали из поля зрения мутанты. Вы к тому месту всяко ближе были.
– Так это мы маяк и погасили, – как можно небрежнее говорю я. – А мутанты ваши все дохлые.
Собеседник смеется:
– Ну, ты трепло! Что, всех вдвоем порешили?
– Не верите – берите лодку, сами все увидите. Плавают кверху брюхом. Только поторопитесь, а то рыбки тоже кушать хотят.
Мужик брезгливо глядит на нашу старую посудину.
– Я вообще удивлен, как это еще плавать может, – говорит он. – Лады, вставайте, хлопчики, пойдем к нашему начальнику. Расскажете все в подробностях, он и решит, что с вами делать.
Я толкаю Данилова в бок:
– Слышь, Вань! Вот тут добрые люди обещают проводить нас в тепленькое местечко. Пойдем, что ли?
Разумеется, мужики забирают у нас все оружие. Продолжая изображать мальчиша-крутыша, благодарю их за заботу. Дескать, налегке идти куда приятнее. Увы, мои остроты остаются незамеченными. Зато шестым чувством я ощущаю, как в спину жадно смотрят дула затаившихся стрелков. Главное, без резких движений, посмотрим, как будет развиваться ситуация.
По скрипучей лесенке, в которой не хватает ступеней, мы забираемся на чудом сохранившийся причал. Подошвы ботинок гремят по жестяным листам, местами пол проржавел настолько, что в металле зияют дыры.
– Не провалитесь по глупости, – бурчит один из сопровождающих.
С причала мы ступаем на влажную землю, проходим по дорожке и оказываемся окруженными приземистыми зданиями. Справа за решетчатыми воротами с изображенным на них якорем проглядывают гниющие краны, один из них рухнул, смяв с десяток товарных вагонов, навечно застывших в порту при разгрузке. Остальные еще продолжают стоять, но опасно накренившись, и грохнуться могут в любой момент. Вдоль путей тянутся какие-то бараки с провалившимися крышами и без окон, ржавые остовы брошенных катеров. Прямо перед нами – бывший жилой трехэтажный дом, от крыши и до основания расчерченный глубокими трещинами и взирающий на нас печальными глазницами окон. Чуть дальше – одинокие качели с чудом сохранившимся сиденьем на цепях. Слева – то ли бывший клуб, то ли кафе с полустершейся вычурной вывеской «Алые паруса», возле него застыли каркасы легковых автомобилей.
Мы идем дальше, мимо серого поблекшего забора, столбов с обвисшими оборванными проводами, мимо кривой нитки железной дороги с деформировавшимися рельсами, мимо низких покосившихся строений – бывших хозяйственных бараков. Везде царят запустение, разруха. А перед глазами уже вырастает огромный исполин-элеватор. Он похож на мощную крепость. Спереди расположены две башни: одна поменьше, к ее стене примыкает хлипкая железная лестница, ведущая к самой крыше, вторая – высокая, с окнами наверху, затянутыми какой-то пленкой. Из окон торчат стволы пулеметов, на крыше обеих башен я замечаю снайперов. Теперь понятны мотивы Степаненко – такие вершины замучаешься брать штурмом, да и людей не хватит, не говоря о времени: любая осада грозит растянуться на неопределенный срок. А вот бомбардировка сверху, это ощутимый удар под дых, после которого непросто оправиться. Как ни крути, а элеватор – стратегически важный объект.
Мы идем дальше, мимо тянутся пузатые цилиндры – расположенные в ряд силосы, в которых когда-то хранилось зерно. Рядом с ними – сошедший с рельс товарняк, некоторые вагоны завалились на бок, опутаны вьюнами, покрыты плесенью. Территория тщательно очищена от деревьев – о них напоминают только аккуратные пеньки. Наверняка срублены специально, чтобы невозможно было подобраться к зданию незамеченными для охранников.
– Неплохо вы тут окопались, – говорю я нашему провожатому.
Он недобро зыркает бледными глазами и оставляет мою реплику без ответа. Сейчас я могу рассмотреть его получше, пусть нижняя часть лица и скрыта от меня. У мужика длинные сальные волосы, стянутые сзади в хвост и почти полностью седые. Через весь лоб тянется длинный тонкий шрам, словно от острого лезвия, шрамы украшают и правую щеку, но здесь они грубые – похоже, память о какой-то твари. Одно ухо практически полностью отсутствует, и когда мужик говорит, то инстинктивно прижимает его к плечу. Тело крепкое, руки в мозолях и порезах.
Его товарищ, идущий позади нас, коротко стрижен, черты его лица с острыми скулами и узким разрезом глаз выдают восточное происхождение. Он пониже ростом, но шире в плечах, и, судя по всему, молчалив. С того времени, как мы впервые встретились – он не проронил ни слова, только один раз промычал что-то нечленораздельное.
За зданием элеватора мы сворачиваем к небольшому двухэтажному домику и через пару минут уже сидим в тесноватом помещении на деревянных стульях перед одноруким мужчиной, который хмуро глядит на нас и недовольно шмыгает носом. Что-то смутно знакомое есть в его внешности, но, сколько не пытаюсь вспомнить, ничего не удается. Но неожиданно он помогает мне сам: вдруг соскакивает с места, подходит ко мне и откровенно таращится на меня. Затем трясет пальцем перед моим лицом и вопрошающе-радостно говорит:
– Ты? Блин… забыл имя… Шестнадцатая школа, помнишь?
И тут я тоже вспоминаю парня, который учился в параллельном классе. Он не был мне другом или даже товарищем – просто знакомым. Правда, однажды я его здорово выручил: отбил у кучки подростков-хулиганов. Даже разбираться не стал, что у них там случилось, – вступился, так как терпеть не мог, когда нападают толпой на одного. Не по-пацански это, так я считал, когда был молодым. Потом мы с ним случайно пересекались еще несколько раз на улицах нашего города – крепкие рукопожатия, общие фразы и каждый раз высказанное желание встретиться как-нибудь и посидеть в баре, выпить, поговорить. Не сложилось.
Видимо, все это и вспомнил однорукий. На лице его расцветает улыбка. Он крепко жмет мою правую руку своей левой, как бы извиняясь, показывает на пустой рукав другой руки, а затем машет с досадой. Слова здесь лишние. Но он все равно говорит:
– Мут оттяпал, зараза. Если бы вовремя каленым железом не прижгли, сдох бы уже. Извини, имя не напомнишь? Память с возрастом совсем ни к черту.
– Ямаха.
Однорукий удивленно смотрит на меня.
– Не, такое бы я точно не забыл. Это прозвище, да? А настоящее имя?
Машу рукой:
– Замнем.
Он понимающе кивает, садится напротив и закидывает ногу на ногу.
– Я вот тоже твое забыл… – говорю я, когда пауза затягивается.
– Тоха.
– Точно!
Представляю Данилова. Антон снова вскакивает и жмет тому руку. Затем он распоряжается, чтобы нам принесли горячего чайку и предлагает переодеться в сухое, а нашу одежду просушить. Мы охотно соглашаемся. Антон выходит в коридор, вполголоса беседует с охранниками. Я уверен, что он расспрашивает, где они нас поймали и при каких обстоятельствах. Потом возвращается в комнату с дюжим молодцем, который сваливает у наших ног ворох изрядно поношенной, но чистой одежды. Теперь можно и поговорить.
Сейчас даже выгодно, что Данилов молчит, а говорю только я. Меньше шансов сболтнуть лишнего. Пусть передо мной и старый знакомый, но я не знаю, что произошло с ним за двадцать с лишним лет. Да и я уже не раз становился свидетелем того, как предают даже близкие друзья. Что уж говорить о просто знакомых.
– Говоришь, это вы покончили с маяком? – на лице Тохи написано изумление, но я не знаю, показное оно или искреннее.
Я киваю. И ведь почти не соврал. Лишь представил все таким образом, что это была наша главная цель – покончить с Саркелом. Наверняка наблюдатели видели, как погас свет маяка, об этом говорил и встретивший нас на берегу отряд.
– Не представляешь, сколько наших эти твари пожрали! – Антон зло бьет кулаком по столу. – Вот, и моих родных… – он нервно кусает губы, глядит на меня пытливо и переводит разговор на другое: – А вы что же, в новом городе живете?
Я кошусь на Данилова, но тому все равно, он и не думает отвечать.
– Ну, можно сказать и так.
– Атоммашевцы?
– Нет, – вряд ли он способен проверить, так что можно придумывать, что угодно. С другой стороны, я не соврал: мы ведь действительно не живем на «Атоммаше».
Поверил мне Антон, или нет, но больше этой темы он не касается и даже не уточняет, где же тогда. Вместо этого спрашивает:
– Что дальше думаешь делать?
Развожу руками:
– Не знаю.
И вновь не обманываю. Хотелось бы вернуться назад, да и без своего байка я как без ног, но, сдается мне, так просто нас не отпустят.
Неожиданно в комнату вваливается наш недавний конвоир:
– Антон Валерьич, на ВКДП еще одного обнаружили.
Тоха подскакивает.
– Отправляйте группу Карася, они почти сутки отдыхали. И огнемет пусть захватят.
– Слушаюсь, – охранник исчезает так же быстро, как и появился.
Я вопросительно смотрю на Антона. Тот поясняет:
– Туристы нас беспокоят, уже сюда стали забираться.
– Кто?
– Мутанты. Раньше ошивались только на территории вокзала, а в последнее время расплодились, все дальше и дальше забираются, хорошо хоть пока поодиночке. И что самое противное, обладают чудесной способностью регенерации. Просто пуль здесь мало, приходится выжигать. Я все подбиваю высшее руководство на рейд – если не покончим с ними раз и навсегда, рискуем потерять территорию.

Через час, после того как Антону докладывают об успешно проведенной операции по уничтожению туриста, он обращается к нам:
– Скоро поедем в Администрацию, там решат, что с вами делать, – Тоха разводит руки в стороны, что означает: просто так отпустить он нас не может. – Не волнуйтесь, там примут правильное решение.
Не сомневаюсь. Только вот будет ли оно правильным для нас?..
Еще через пару часов мы вновь натягиваем свою высохшую одежду и выходим на улицу. Там уже поджидает старенький внедорожник «фольксваген» с задним кузовом, в котором установлен станковый пулемет «Корд». Грузимся на заднее сиденье, за руль садится Антон, а рядом с ним – уже знакомый нам молчаливый охранник. В кузов прыгает еще один человек, взвизгивают шины, и джип несется мимо полуразрушенных складов по измочаленной дороге, пока за окнами разгорается с новой силой еще один день.

Глава 12
Республика

Дорога к Администрации старого города 

Мы минуем поворот на яхт-клуб – в прошлом знаковое место. Когда-то там проводились опен-эйры – концерты на открытом воздухе. Местный байкерский клуб приглашал российских звезд, молодежь гудела ночи напролет. С ностальгией вспоминаю то время, друзей и теплые летние ночи. Сворачиваем налево. На повороте я успеваю заметить наколотую на остатки дорожного знака разлагающуюся тушу какого-то монстра. Кожа его практически облезла, у него две головы, но тело поразительно напоминает человеческое.
– Предупреждение, – говорит Антон, отвечая на мой не заданный вслух вопрос. – Там запретная территория. Выродки. Мутанты. Такое кошерное место облюбовали. Мы с ними боремся, пытается выкурить их оттуда, да пока не удается.

Он рассказывает о том, что однажды, уже после того, как наступил Армагеддец, к берегу пристал речной круизный лайнер «Атаман Платов», построенный здесь же, на волгодонской верфи. Накануне дня Икс он отбыл в очередной круиз, и с тех пор ничего о нем не слышали. И вот, спустя семь лет, в гнетущем безмолвном молчании он бросил якорь у яхт-клуба.
– На его борту мы не разглядели ни души, но все двери оказались открыты. И веет от лайнера чем-то недобрым, нехорошим, жутким. Но кто-то же бросил якорь. А вдруг там команда при смерти и из последних сил доплыла до родных берегов? Ну, мы, значит, собрали самых смелых и на лодке подплываем к судну. Взбираемся на борт, заглядываем в первую же попавшуюся дверь, а там – мама моя! Эти твари – кто шестирукий, кто двухголовый, у кого из живота третья нога растет. Копошатся они все в куче, обгладывают друг друга, и воняет в каюте так, что любая выгребная яма цветущим садом покажется.
Антон делает паузу, медленно объезжает очередную колдобину на дороге, и продолжает:
– Заметили нас твари, уставились, рты раскрывают в немом крике – мы так поняли, что немые они, ни разу за все время не слышали от них ни звука. От этого нам еще страшнее стало. Запаниковали, вдарили из автоматов, даже кое-кого из своих дружественным огнем зацепили, и вон из каюты. С лодкой даже возиться не стали – за борт попрыгали, благо, до берега недалеко. А вот корабль подорвать или спалить не догадались, вот твари выжившие за нами на берег и подались. Говорили потом, что к дну лайнера прилепился здоровый моллюск, к тому же сильный ментал. Вот он-то своими зловонными выделениями и мощным биополем навсегда изменил жизнь бедного экипажа и немногочисленных пассажиров. Но это, как ты понимаешь, легенда, ничем не подтвержденная. А скорее всего – и вовсе домыслы. Главное, что яхт-клуб мы потеряли – поселились там эти выродки с корабля и какую-то заразу с собой принесли. Несколько наших скончались на следующую ночь после контакта с ними. Меня бог миловал. В общем, отгородились мы от них: обнесли территорию колючкой, ямы нарыли, кольями их утыкали. Вот так и живем теперь.
Я смотрю на бледное лицо Тохи. Да, натерпелись они ужасов. Туристы, выродки, Саркел этот еще. Несладкая жизнь у моих земляков. С другой стороны, где сейчас хорошо? Я что-то таких мест не знаю.
Тем временем мы проезжаем мимо ВКДП – Волгодонского комбината древесных плит, в прошлом одного из крупнейших предприятий в своей отрасли на юге нашей страны. Машина бежит резво, а Тоха, даром что однорукий, очень уверенно ее ведет – плавно минует препятствия на пути, да еще и передачи как-то переключать умудряется!
Я гляжу, как за деревьями проступает административный корпус комбината с вышкой и еще сохранившимися крупными буквами «ВКДП», выбитыми на ней. Здание заброшено, стекла как корова языком слизнула, а фасадная стена частично осела, заканчиваясь внизу грудой битого кирпича. Перед трехэтажным административным корпусом – небольшой сквер, деревья практически без нижних веток, голые стволы тянутся высоко вверх, и там взрываются россыпью корявых веток и сине-зеленой листвы. Среди деревьев проглядывается искусственный круглый прудик с грязной дождевой водой. В нем барахтаются какие-то маленькие зверьки, громко фыркают, лягаются, дерутся за место под солнцем. Косые лучи утреннего светила проникают сбоку, отчего тени длинные, жутковатые, нереальные.
Мы вываливаемся на Первомайский переулок, проскакиваем мимо каких-то унылых строений – я уже и забыл их прежнее назначение – и упираемся в кольцо-развязку с одиноко растущей поседевшей елью. Под колеса бросается мелкая шавка, испугавшаяся «фольксвагена», и тут же отлетает от удара бампером на пару метров в сторону. Плюхается на мостовую, громко скуля и пытаясь подняться. Антон ругается сквозь зубы.
Сворачиваем на Морскую, огибаем вросший в асфальт поперек дороги обшарпанный «ЛиАЗ-677» без стекол, летим мимо зеленеющего пушистого сквера и остатков центрального рынка, выруливаем на Почтовый переулок. Ага, вон слева стадион «Спартак», на котором некогда гремела всемирно известная команда по хоккею на траве «Дончанка». На стадионном поле кое-где еще сохранились остатки искусственного дерна выцветшего грязно-зеленого цвета. На единственной трибуне замечаю одинокие фигуры, но не решаюсь отвлекать Тоху расспросами. Вдруг это просто тени и мое воображение?
Наконец, въезжаем на площадь Ленина. При первом взгляде она напоминает укрепрайон: по периметру вокруг – мешки с песком, арматура, останки автомобилей. Мы останавливаемся у самодельного шлагбаума, утыканного шипами, мощный малый что-то перетирает с Антоном, кивая на автомобиль, затем кивает, оборачивается и машет кому-то рукой. Шлагбаум приходит в движение.
Здесь мало что изменилось, только все обветшало, постарело, облетели краска и штукатурка с окружающих площадь строений. Все так же гордо возвышается шпиль на башенке здания почты, сохранились даже буквы на детской театральной школе и старейший в городе памятник, посвященный первым жителям Волгодонска, на месте: пожелтевший от времени строитель держит в руках карту и показывает что-то на ней речнику, стоящему рядом и такому же пожелтевшему. Разве что ели перед Администрацией стали еще выше, да на флагштоке гордо реет свежее полотнище с восходящим над синей гладью воды солнцем.
«Фольксваген» тормозит у самого входа в Администрацию. Мужик за станковым пулеметом остается на своем месте, а мы выходим из машины, и Антон ведет нас по осыпающимся ступеням через укрепленные бронированными листами двери по длинному холлу к своему начальству.

Юрий Владимирович Сатковский важно восседает в кресле с высокой спинкой, украшенной потертой позолотой. Мы расположились за длинным столом, вдоль стен – охранники с оружием. Смотрят на нас исподлобья, следят за каждым движением. Глава Республики – грузный, медлительный мужчина за шестьдесят, его кустистые брови непрестанно шевелятся, выцветшие глаза блуждают, взгляд перескакивает с Данилова на меня и обратно. На его лице – печать усталости, в движениях рук – старческая вялость. Но я понимаю: раз он сидит в этом кресле, то это неспроста. Значит, голова еще варит. На таком посту прежде всего нужен умный мужик и крепкий хозяйственник.
Юрий Владимирович слушает мой рассказ, полузакрыв глаза. Я не могу понять, о чем он думает в этот момент, да и слушает ли вообще меня. С таким же успехом я бы разговаривал со стеной. Несколько раз у меня возникает желание послать его к черту, раскидать охранников и покинуть эту неуютную обитель. Но я сдерживаю порыв – иногда важно уметь гасить эмоции.
Наконец, мое повествование подходит к концу. Я замолкаю, и наступает почти кричащая тишина. Юрий Владимирович все так же медленно приоткрывает глаза, смотрит на меня, будто видит впервые. Поднимает вверх пухлый указательный палец.
– Ну, хорошо, – кряхтит он. – Допустим, вы и правда оказались здесь во многом случайно, хотя в случайности я и не верю. Но примем это как факт. От него и будем плясать.
Я хмыкаю.
– Хотите верьте, хотите – нет. Мне, в общем-то, плевать!
В глазах главы Республики вспыхивает интерес. Охранники у стен недовольно ворчат, но Юрий Владимирович останавливает их легким взмахом руки.
– Вижу, не терпишь авторитетов? Это нормально, даже хорошо, – задумчиво говорит он. – Насколько я понял, ты смел, но не безрассуден. Хотя я могу и ошибаться… Ну, хорошо, чего вы хотите от нас?
– Я так понимаю, что мы свободны? – вопросом на вопрос отвечаю я.
Глава позволяет себе улыбнуться – невиданная щедрость и самое яркое проявление эмоций в течение того часа, что мы тут торчим.
– Можете идти на все четыре стороны. Только куда пойдете? Лодка ваша, как мне сказали, для плаванья больше не годится – я вообще удивлен, как вы не утонули, прежде чем до берега добрались, – а у нас лишних, извините, нет. Так что выбор невелик: или вплавь, или пешком через весь старый город и Красный Яр. Но, что живыми дойдете, я очень сомневаюсь. Так что повторяю свой вопрос: чего хотите от нас?
Подумав, отвечаю:
– Пища, вода и немного времени, чтобы отдохнуть и все обдумать.
– Добро, – кивает Юрий Владимирович и тут же добавляет: – Только нахлебников у нас нет. Хочешь воспользоваться гостеприимством Республики – заработай это право.

Дорога к химзаводу 

Кто придумал назвать старый город Республикой, никто уже и не помнит. Да и не волнует это никого. Есть заботы поважнее: набеги степных, напряженные отношения с атоммашевцами, туристы и всякие прочие мутанты. Нарики вот, опять же, в районе химзавода. Раньше тихо сидели, но с недавних пор стали нападать на следующие с ферм караваны с продовольствием. В общем, жизнь – не сахар.
Жители Республики обитают в ближайших домах и зданиях школ, работают на фермах, построенных на месте бывших садоводств и баз отдыха вдоль Дона. В первые годы после Конца Света местным сильно помогли продовольственные базы, овощехранилища и зерновые терминалы, расположенные за оросительным каналом, в простонародье называемом «Пятым». Народ был разобщен, растерян, но нашелся крепкий руководитель, который сплотил их вместе, наладил взаимопонимание, внимательно отнесся к проблемам каждого, сколотил мобильные бригады из самых крепких парней для борьбы с мародерством. Им и был Юрий Владимирович. Глава образовавшейся Республики со своими советниками поселился в здании администрации города. А где еще должен жить представитель власти?
Уже на следующий день мне предлагают отправиться вместе с мобильной группой на химзавод, чтобы припугнуть упомянутых местных нариков, научить их уму-разуму. Данилов с нами не едет – ему, инженеру-механику по профессии, находится много работы в общине. Такого специалиста с руками оторвут, они в нашем мире дороже любой валюты.
Я и еще четверо ребят грузимся в уже знакомый мне «фольксваген». Мне пытаются всучить «Сайгу», но я настаиваю, чтобы мне вернули топорик, обрез и «ТТ» – с ними как-то привычнее. Ребята с виду неплохие – не суетятся, лишних движений не делают, видно, что такие выезды им приходится совершать не впервые. Все на одно лицо – коротко стриженные, крепкие, с обветренной кожей.
Я прыгаю на заднее сиденье джипа, хлопаю дверкой, кладу локоть на окно. Мы трогаемся, медленно огибаем здание администрации и ныряем в пышную зелень. Ребро после встречи с Хамелеоном на спецпричале уже практически не беспокоит, лишь изредка напоминая о себе, когда нас подбрасывает на очередной ухабине.
Сразу за администрацией начинается улица Советская, она тянется мимо бассейна «Дельфин» и осиротевших домиков, огибая «Юность» – старейший парк города. Возможно, где-то там, среди пышных полувековых деревьев, еще стоит скульптура бронзового оленя, столь любимая мною в детстве, и гордый Ленин на пьедестале, стела в виде сложенных крыльев в честь летчика Виктора Лецко. Наверное, сохранились даже и остатки фонтана… где-то там.
– Не смотри, – говорит мне Олег, один из бойцов Республики, сидящий на переднем сиденье рядом с водителем, – не заглядывайся так. А то, не дай бог, увидишь Юнната.
– Это еще что за зверь такой?
– Чудище местное. Показывается, правда, редко, но к чему искушать судьбу? В основном его жертвами становятся одиночки, а на группы редко нападает, но нервы изрядно потрепать может: из душевного равновесия вывести, тоску нагнать.
– Вот был у нас случай, – вступает водитель по кличке Коготь. – Мы с Олежей пошли перекресток зачищать напротив кафешки «Старая мельница», где памятник Пушкину. Короед там завелся, проходу не давал. Нет бы на другую сторону улицы перебежать, а нас дернуло мимо парка идти. А уже вечерело, и тучки ветер нагнал. И вдруг слышим мы, воет кто-то – тоскливо, как собака на луну. Думали, волколак степной приблудился, решили шкурой разжиться и сунулись сдуру в парк. Только арку с колоннами прошли, а там… мама дорогая! Стоит эта тварина, мечта, блин, натуралиста! Сгорбленная, вся какими-то растениями обвита, руки-ноги в каких-то узлах, жгутах переплетенных. Будто ожившее дерево. И вдруг такая апатия на нас навалилась – ничего не хочется, прямо ложись на землю и помирай! Даже не знаю, как мы тогда выбрались из парка, и потом еще неделю в себя приходили.
– Но за пределы парка не суется, знает свое место, – перебивает Олег, – надо лишь подальше стороной обходить и не любопытничать.
Тем временем мы продираемся через пару микрорайонов с частными домиками, от большинства из которых остались лишь голые стены – растащили подчистую, в хозяйстве все сгодится. Выскакиваем на улицу Химиков. Видно, что республиканцы о дороге заблаговременно позаботились: смятые легковушки, ржавые троллейбусы и редкие грузовики сдвинуты на обочину. Значит, активно пользуются этим маршрутом. «Фольксваген» бежит резво, охранник в кузове водит стволом «Корда» из стороны в сторону, но внешне все тихо и спокойно.
– А как там у вас обстановка, в новом городе? – нарушает молчание мой сосед на заднем сиденье. У него отсутствуют передние зубы, из-за чего боец немного шепелявит.
– Не лучше и не хуже, чем у вас.
– Ты не из атоммашевцев случаем?
Отрицательно мотаю головой, ничего не добавляя.
– Будь моя воля, передавил бы этих гадов! – зло говорит беззубый.
– О как! И чем они тебе насолили?
– Да твари они, – отзывается Коготь, – двойную игру затеяли. У нас некоторое время назад с казаками тёрки были – они ж между старым и новым городом встали, как гость в горле. Ну и договорились мы с атоммашевцами сообща с Красным Яром разобраться. А в последний момент выясняется, что они за нашей спиной с ними переговоры против нас вели. Нечестные людишки. И на хавчик наш вечно зарятся…
Тем временем, мы проезжаем здание лицея и приближаемся к территории химзавода. По сути, она сейчас представляет собой огромную свалку химических отходов. Кто знает, что за химические реакции происходили здесь на протяжении двадцати лет? К счастью или к несчастью, экологи давно повывелись. Теперь уже никого не волнуют проблемы загрязнения окружающей среды и вредные вещества, лежащие в открытом воздухе без присмотра. Прожить бы лишние пару лет, и то хорошо.
По рассказам бойцов, нарики обосновались здесь давно, но до поры до времени вели себя мирно, лишь в последний год стали проявлять агрессивность. Так уж сложилось, что дорога к фермам ведет мимо химзавода, а возможности проложить новые маршруты по пересеченной местности через разросшуюся флору нет.
Нарики – народ антисоциальный, им не нужна четкая организация, они не сплачиваются в многочисленные группы или коммуны и действуют разрозненно – по три-четыре человека. А нередко и друг с другом бьются насмерть за лишний кусок какой-то дряни, выросшей на отравленной почве. Такую информацию я получаю от Олега, пока наш джип тормозит у кирпичного строения с осыпавшейся стеной, торчащими наружу балками и гнутой арматурой.
Мы выходим из машины, пулеметчик остается в кузове – прикрывать нас и сторожить джип. Договариваемся далеко не уходить, а в случае серьезной опасности тут же отступать. Под «берцами» хрустит кирпичная крошка, приходится внимательно глядеть под ноги – неровен час поранишь ноги о железяки, которых здесь немерено, или провалишься в какой-нибудь колодец. Двигаемся медленно, прочесываем открытые пространства, поросшие буйной травой. Земля мягко пружинит под ногами, поскрипывает, шуршит, ворочается, растревоженная. Солнце отдает последнее летнее тепло, жужжит мошка, и больше всего хочется сейчас сбросить ботинки, найти полянку помягче, залечь, вытянуться, жуя сорванную травинку и наблюдая, как медленно плывут в небе легкие перистые облачка. Ребята уже ушли от меня метров на десять вперед, пора их догонять. И вдруг замечаю сбоку какой-то отсвет: в глубине темноватого помещения без передней стены проблески, будто горит костерок. Останавливаюсь и всматриваюсь, затем бросаю взгляд на бойцов, медленно бредущих дальше и даже не обернувшихся. Решаю не звать их, а проверить самому – так меньше шума. И делаю первый шаг навстречу неизвестному.

Глава 13
Новые обстоятельства

Химзавод 

Они сидят за бочкой, в которой пляшут язычки пламени, а на железном пруте над костром жарятся две тощие тушки крыс. С первого взгляда ясно, что передо мной вконец опустившиеся, пропащие люди: все покрытые какими-то язвами, грязные и нечесаные, в лохмотьях, с трясущимися руками. Такие же тощие, как крыски, которых они изловили. Они щерят беззубые рты, пускают слюну, передают по кругу какой-то мешочек и по очереди ненадолго припадают к нему, осторожно вдыхая.
Четверо нариков замечают меня только тогда, когда я подхожу к ним почти вплотную. В их начисто лишенных здравого смысла мутных глазах нет никакого удивления. Они тупо и откровенно пялятся на меня. В моей душе растет волна омерзения, я понимаю, что это неправильно, хотя и открыто не приемлю безволие этих потерявшихся душ. Да и не душ вовсе – так, сильно подпорченных оболочек.
– Слышь, – шамкает тот, кто сидит ближе, – чё глаза мозолишь? – Он хихикает, как будто сказал нечто оригинальное и остроумное. Противный мерзкий смешок.
– Нюхнешь, а? – слюни текут по подбородку, когда нарик заглядывает мне в лицо, заискивающе, словно собачонка.
Я отпихиваю в сторону его руку, и слабые пальцы не удерживают мешочек – какой-то голубоватый порошок рассыпается по грязному полу, смешиваясь с пылью и мусором. Нарики издают мычание и как по команде бросаются на пол, пытаясь собрать драгоценный порошок, но только еще больше смешивают его с грязью. Они напоминают мне кучку облезлых шавок – скулящих, повизгивающих, сбившихся в клубок. Неизлечимо больные люди, сами дошедшие до такого состояния, сами выбравшие такую жизнь, а оттого не вызывающие жалости.
Я брезгливо смотрю на эту возню, и мне становится тошно, мерзко, погано на душе. О чем можно разговаривать с этими отбросами, что объяснять? Как втолковать придуркам с затуманенными мозгами, чтобы они оставили караваны в покое?
Внезапно чувствую легкое головокружение и присаживаюсь на какую-то балку, торчащую неподалеку из кирпичной стены. Тем временем копошение понемногу сходит на нет. Нарики затравленно оглядываются, стреляют злыми глазками – только что их лишили смысла жизни. Взгляды их останавливаются на мне, и сейчас обитатели химзавода уже не напоминают беспомощных существ. Скорее стаю облезлых гиен, которые готовы вцепиться в горло, стоит только отвлечься и расслабиться. Я по-прежнему им не по зубам, но они этого не понимают.
– Ты чё, гнида, – шепчет мне один из них, – нашу дурь посеял?!
Хватит тут рассиживаться, пора ставить зарвавшихся идиотов на место. Я медленно встаю, поглаживая рукоять обреза. Мое движение не остается незамеченным и даже как будто немного приводит дегенератов в чувство.
– Вас же предупреждали не трогать караваны с ферм? – спрашиваю я.
– Они заходят на нашу территорию, – зло хрипит ближайший ко мне нарик. – Это вы их засылаете. Хотите украсть наши запасы! – с каждым словом голос его становится все громче, пока не переходит в крик. – Вынюхиваете, где они у нас припрятаны!
Я фыркаю:
– Кому нужны такие запасы? Проще пустить себе пулю в башку, чем медленно убивать в себе человека.
– Отчего же ты до сих пор не пустил себе пулю в башку? – слышу я вкрадчивый, не лишенный приятных ноток голос слева. Резко поворачиваюсь.
– Ты что, преследуешь меня?
Аксинья улыбается, одними губами – ее глаза блестят в полутьме, завораживают, сводят с ума. А затем она взмахивает шлейфом своего воздушного платья и исчезает в коридорах. Я бегу за ней, но никак не могу догнать – она все время ускользает от меня в последний момент. Спотыкаюсь о прутья арматуры, задеваю плечами углы, за спиной осыпается штукатурка, пыль и кирпичная крошка. Наконец, вываливаюсь на свежий воздух, с непривычки щуря глаза от солнечного света. Куда подевалась эта дрянь? Девушка? Мираж? Больной бред моего разума? Вот она, в пяти метрах от меня! Расплывается перед глазами, словно марево. Я тяну руки, мне просто жизненно необходимо понять, есть ли она на самом деле, поймать боль, поймать мечту. Но расстояние между нами не сокращается: смеясь, Аксинья ловко избегает моих прикосновений, уворачивается, отступает, позвякивая браслетами с каменьями на руках и сохраняя дистанцию, пока я не бросаю это занятие, понимая тщетность своих попыток. Она, кажется, даже немного удивлена. Глядит дерзко, с вызовом, губы тянутся в улыбке, вспыхивает бирюзовый взгляд.
– Ты быстро сдаешься, – шепчет она.
Я стискиваю зубы, вновь с трудом подавляя приступ злости – понимаю, что именно этого она и добивается.
– Чего тебе нужно от меня?
Аксинья смотрит на меня, дергает за невидимые струны в душе. Мне больно смотреть в ее глаза, но я не отвожу взгляд. Все поле вокруг нас покрыто цветущими черными тюльпанами, они поглаживают мои ноги, оставляя на штанах ароматную пыльцу. Понимая, что всего этого не может быть, я, тем не менее, топчу цветы ногами. Их стебли хрустят, лепестки рвутся и вдавливаются в землю. А она лишь игриво наблюдает за мной, и от ее холодной улыбки хочется крушить и рвать все на своем пути.
– Неужели ты не понял, что несешь смерть? Смерть – это твое проклятие, – Аксинья продолжает улыбаться – ярко-алые губы на бледном красивом лице.
– Что ты такое говоришь, ведьма?
– Ты бросаешь людей на смерть, избавляешься от них, как от изношенных перчаток.
– Это не так! – я свирепею. – Что ты вообще знаешь о смерти?!
В ответ слышится лишь смех, тающий в воздухе. Аксинья растворяется вместе с ним, лишь тень на мгновение задерживается, словно не поспевая за своей хозяйкой, но вскоре пропадает и она.
Я оглядываюсь – кругом поле, поросшее сухими колючими сорняками, а от ближайшего строения за мной тянутся кровавые следы. Смотрю на ботинки – они до самого верха заляпаны кровью. Холодея от внезапно вспыхнувшей догадки, бегу назад, снова в эти пыльные коридоры, по битому кирпичу и осколкам, туда, где вокруг бочки с костерком сидели нарики.
Я нахожу их там же. Все четверо давно и безнадежно мертвы. Оторванные руки, ноги, головы. Стены забрызганы кровью. Почему она издевается надо мной? Почему выбрала меня? Почему не убьет, как этих никчемных, опустившихся бродяг?
– Зачем я тебе?! – кричу я, надсаживая глотку.
– Зачем?! – вторит мне эхо.

У входа нахожу бойцов, они встревожены – наверняка услышали крики и обнаружили мое исчезновение.
– Ты нашел обдолбышей?
Я мрачно киваю и приваливаюсь к стене, грозящей вот-вот обвалиться.
– И где же они?
– Вас не дождались, но обед еще не успел остыть.
Что мне еще им ответить? Коготь уходит, возвращается, смотрит на меня расширенными глазами.
– Чертов ты маньяк! У нас не было приказа убивать! Только припугнуть.
– Я их и не трогал. Даже не расчехлял свой топор. Ты не найдешь на нем ни кровинки.
– За идиота меня держишь? Лезвие можно вытереть. Кроме того, здесь никого больше нет, а убили их только что – даже кровь свернуться не успела.
Мне хочется крикнуть ему в лицо, что это не я, это все она, но тогда меня посчитают окончательно свихнувшимся. Чего доброго, пристрелят на всякий случай. И я лишь поворачиваюсь к Когтю спиной. Плевать, верит он мне или нет. Что мне с его доверия? Он для меня никто, как и его бойцы. Не начальник, не боевой товарищ, не авторитет. Я чувствую, как они сверлят меня глазами, стволы направлены мне в спину, достаточно одного неосторожного движения… Они просто меня боятся. Но я не даю им этого шанса, а без повода очень сложно застрелить человека, если ты не полный отморозок. Для этих людей человеческая жизнь пока еще не пустой звук. Скорее всего, они переложат решение на начальство.
– В машину, – командует Коготь. – Думаю, на сегодня хватит, других нариков искать не будем.
И мы трясемся в «фольксвагене», гоним обратно через забытые и покинутые улицы города. Сразу за выломанными воротами нами заинтересовывается одно пернатое создание. Оно кружит в вышине, не приближаясь, но и не отдаляясь, приценивается, пока боец в кузове не выпускает короткую очередь. Птичка издает полный негодования крик и поспешно ретируется. По дороге назад в джипе висит гнетущая тишина.

Старый город, Республика 

Юрий Владимирович Сатковский потягивает чай и даже не смотрит на меня. Его люди уже сделали доклад, и теперь глава Республики всерьез задумывается, насколько опасный элемент сейчас находится под его крылом, и каковы могут быть последствия. Не проще ли избавиться от меня? Вновь кажется, что кустистые брови живут на этом лице отдельной жизнью – то резко взлетают, то сдвигаются к переносице.
– Значит, они сами себя порезали? Истребили друг друга, так сказать?
Пожимаю плечами:
– Когда я оттуда ушел, все четверо были живы. Больше ничего сказать не могу.
Юрий Владимирович недоволен. Он тихо качает головой, вздыхает. На первый взгляд, мы в помещении одни. Впрочем, обманываться этим фактом не стоит. Я прекрасно знаю, что где-нибудь за портьерами сейчас прячутся охранники – в свете последних известий Сатковский наверняка позаботился о своей безопасности.
– Это не наш метод, – тихо говорит он себе под нос. – Мы не вырезаем несогласных с нашей политикой, не попытавшись сначала договориться. Нам не нужен еще один очаг нестабильности под боком.
– Своим бездействием вы сами создаете этот очаг. Повторю в последний раз: не трогал я ваших укурков. И мне плевать, верите вы мне или нет. Считаю разговор оконченным.
– Хорошо, Ямаха. Думаю, тебе надо отдохнуть. На днях будет еще одна вылазка, и я хочу, чтобы ты поучаствовал в ней.
Юрий Владимирович, кряхтя, поднимается, давая понять, что разговор окончен. Я прощаюсь с главой Республики и покидаю Администрацию.

* * *

Нас с Даниловым временно поселяют в одном из домиков, разбросанных по узеньким улочкам старого города. В зарешеченное окно первого этажа, выходящее на улицу Ленина, скребутся ветки колючей акации со двора, прямо у входа растут пышные кусты шиповника, только с подозрительными черными плодами. А в целом – тишь, да гладь, да божья благодать, будто и не подстерегает нас за каждым углом опасность, будто мы вернулись на двадцать лет назад…
Ивана, кажется, немного отпустило – он смирился с мыслью, что Миши больше нет. Его лицо немного осунулось, стало более серьезным и суровым. Меня иногда пугает его взгляд – отрешенный, глядящий словно сквозь меня. Но в общении он все тот же. Я интересуюсь его дальнейшими планами, на что получаю ответ:
– Надо возвращаться к атоммашевцам, переправить их группу через залив и забрать дирижабль. А потом рвануть на нем в Калугу – никто не отменял задания моего руководства. Вдруг там действительно есть выжившие, которым нужна помощь?
Я снова высказываю опасения насчет истинных целей Степаненко, но понимаю, что другого пути для Ивана, по сути, нет.
– Да, люди здесь те же самые, что и на «Атоммаше», – помолчав, говорит Данилов, – и вовсе не такие звери, как их нам представили. Моральных уродов хватает везде, но ведь есть и нормальные. Доберемся до нового города… если доберемся, – тут же поправляется он, – а там посмотрим.
Лысый, худой дед – хозяин дома, временно приютивший нас за символическую плату, стоит во дворе, подбоченясь, и критически разглядывает стену. Я выхожу на улицу, и он тут же, обрадовавшись мне, начинает рассказывать свои небылицы. Старику просто нужен собеседник, видно, что ему остро не хватает внимания. Трясущимися руками он скручивает из обрывка старой газеты «козью ногу», указывает на огромное бревно, предлагая посидеть, и с довольным видом пыхтит самокруткой, от резкого запаха которой у меня слегка кружится голова.
– Дела-а, – мычит дед, отряхивая затертые до дыр штаны от пепла. – Дела-а…
Он ненадолго замолкает, собирается с мыслями и снова шамкает беззубым ртом:
– Вон Прохор пять лет назад ходил? Ходил. И чего? Вернулся весь седой, а ведь тоже поначалу не верил, храбрился. Сдуру пошел, на спор.
– Куда пошел-то? – без особого интереса спрашиваю я. Старик машет на меня рукой, чтобы замолчал и не перебивал.
– Куда-куда? Вот вы, молодежь, нетерпеливые! К Котлованам ходил, ясное дело. К Стеньке Разину. Туда где судоходный канал в Дон впадает. Тоже на сказки купился, разжиться решил, дурень. Наболтали ему, что там на мель баржа села и до сих пор там стоит. А трюмы ее полны добра – на всю жизнь хватит. Уж и не знаю, что там такого ценного могло быть, но загорелся Прохор. Да вот только дальше казаков он не зашел.
Я помню этих казаков на воротах шлюза в судоходном канале. Памятник в честь Кубанского корпуса, который во Вторую мировую стоял здесь насмерть и прославился своей стойкостью. С шашками наголо, рассекая ветер, подняв на дыбы скакунов, возвышаются казаки над степной землей.
А дед продолжает свой рассказ:
– Пошел он, значит, вдоль воды. Нет бы свернуть в сторонку, через лесок пойти. А он, чудик, решил, что так проще и быстрее будет. И вот добрался до шлюзовских ворот с казаками, а там его колдунья поджидает. Сидит на камешке, ножки свои в водице моет, волосы струятся почти до щиколоток, и она их в косы заплетает. А рядом, на землице, роскошный букет кроваво-черных тюльпанов лежит, подвязанный изумрудными нитками водорослей.
На этом месте я невольно вздрагиваю. Дед внимательно смотрит на меня и продолжает, не сводя глаз:
– Тут Прохор и попался. Ему бы бежать, да ноги будто приросли к земле. Смотрит он вниз – так и есть! Оплели зеленые водоросли мужика уже почти до колен и держат прочно, не позволяя с места сдвинуться. Выхватил он нож из-за пояса и ну рубить путы, да только взамен срезанных все новые из земли тянутся. Заорал Прохор, а колдунья встает не спеша с камня и будто подплывает к нему по воздуху, не касаясь земли. Оглядела мужика с разных сторон, улыбнулась и спрашивает: «Куда же ты собрался, Прошенька? Или тебе жизнь боле не мила?» Еще пуще взревел Прохор, с двойным усердием принялся махать ножом, и вдруг глядит, – а никаких водорослей и нету. И ничто его не держит на месте, зато ноги все изрезаны, и кровь по ним так и струится. Бросил он нож и дернул оттуда так, что только пятки засверкали. И бежал, не оглядываясь, пока совсем не выдохся, но и потом, уже упав на землю, какое-то время еще полз на руках, а затем отключился.
Дед щелчком отбрасывает окурок и потягивается с видимым удовольствием – кряхтит, хрустит суставами.
– Нашли его неподалеку от баз заброшенных, всего седого. Притащили обратно к женушке, та и выходила, хоть и не без труда, опять на ноги поставила. Но с тех пор Прохор дальше наших ферм никуда не забирается, да и то трижды подумает. Хотя наши его рассказу не поверили. Думали, просто «белочка» к нему приходила. Прохор-то перед походом хлебнул от души какой-то мутной дряни. Для храбрости, вестимо. А что ноги изрезаны, так чего по пьяной лавочке не учудишь?
– А как зовут ту колдунью? – спрашиваю, хоть и заранее знаю ответ.
– Аксиньей ее кличут.
– А что ты еще про нее знаешь? Про Аксинью? – новый вопрос звучит немного резче, чем следовало. Дед подслеповато щурится и мотает головой:
– Больше ничего, слава богу. Потому, наверное, и жив до сих пор…
Я возвращаюсь в дом и ложусь на ветхую постель.
– Куда ходил? – спрашивает Данилов.
– Воздухом подышать, с дедом пообщаться.
– На тему?
Вместо ответа я бурчу что-то нечленораздельное и отворачиваюсь к стенке. Сейчас у меня нет никакого желания разговаривать.

* * *

Случай с нариками сыграл определяющую роль. Меня назначают в первый же отряд, который должен зачистить вокзал от туристов. В компаньоны, кроме Данилова, дают троих тупых, но исполнительных и жаждущих пустить кровь хоть кому-то типов. Когда я смотрю на таких отморозков, то даже в чем-то соглашаюсь со Степаненко. Такие не должны жить на этом свете. Они родную мать убьют, если им прикажут. Командовать нашим маленьким отрядом определяют Антона, хотя непонятно, как он будет воевать с одной рукой. Меня гложет мысль: это наказание за то, что Тоха привел нас – меня! – в свою общину. Антону явно уже рассказали про нариков, и он смотрит на меня с неодобрением и некоторой опаской, а общения избегает. И он туда же!
Я несколько раз слышу, как за спинами наш отряд шепотом называют смертниками. Формируют еще два отряда, но наш должен идти первым, в авангарде. Вдобавок к огнестрелу мы получаем и более тяжелое вооружение – второму и третьему отрядам выдают ранцевые огнеметы. После нас они должны зачистить территорию, выжечь остатки тварей, спалить расплодившуюся заразу.
Грузимся в кузов старенького «Урала», у которого отсутствуют двери, их заменяют металлические сетки, закрепленные на крыше. Антон отодвигает сетку и прыгает на сиденье. Завести движок у него получается не сразу, он психует, стучит кулаком в переборку, матерится. Наконец, «Урал», взревев, выплевывает в воздух сгустки сизого дыма и начинает трястись. Нас провожает сам глава Республики. Он стоит на ступенях Администрации и молча следит за машиной, пока мы не исчезаем за зданием бывшей детской театральной школы.
В гнетущем молчании едем мимо парка «Юность» по улице Ленина, разогнавшийся грузовик подбрасывает на кочках. Проезжаем через площадь Гагарина, на которой разбит неплохо укрепленный блокпост. Постовые приветственно нам машут, освобождают узенький проезд, который закрыт самодельными воротами из корпусов автомобилей. Справа исчезает в зелени бывший кинотеатр «Восток» с его прямоугольными колоннами и облетевшей плиткой, и мы ныряем под покров ветвистых деревьев.
– Почему не поехали по Морской? – тихо спрашиваю я сидящего рядом лысого парня.
– Там опаснее, – бурчит он в ответ. – Мимо технического депо и железки нужно ехать. А тут наши кругом.
С кирпичных домов, стоящих вдоль улицы, за нами наблюдают небольшие черные птицы, кричат нам вслед, словно хотят предупредить о чем-то. В их крике я слышу боль. Боль моего города.
«Урал» выезжает на площадь Победы, раскинувшуюся перед ДК «Октябрь». Фасад дворца культуры частично скрыт разросшимися пушистыми синими елями, посередине чернеет арка входа. Стекла второго этажа давно осыпались и в проемах видны заброшенные коридоры, захламленные помещения и неясные тени, бродящие внутри здания. Стела в честь победы в Великой Отечественной войне на площади сохранилась, не поддалась ветрам и разрушительным дождям, лишь немного накренилась от времени. На ней еще можно различить безымянные лица героев фронта, покрытые мхом, побелевшие, но такие же решительные, готовые дать отпор врагу. На разбитой площади нас изрядно трясет, колеса «Урала» попадают в ямы, дробят остатки плитки, крошат ее. Мы болтаемся в кузове, как сардины в банке, держимся друг за друга и за опоры, но все равно набиваем себе шишки и синяки.
Я смотрю поверх голов бойцов и вижу, как за дворцом культуры встает мрачной стеной пугающий парк Победы. Сквозь кроны деревьев проглядывает ржавая конструкция колеса обозрения, прекратившего свой бег по кругу двадцать лет назад. Одно из некогда самых любимых мест для прогулок в городе сейчас пугает своей запущенностью, чуждостью, тайной, сокрытой в зеленых дебрях. Мне грустно смотреть на этот уголок моего прошлого, и так жаль, что ему нет места в моем настоящем.
А грузовик уносит нас дальше, мимо здания телеграфа, осыпающихся пятиэтажек, сгорбленных, покрытых ржой и плесенью ларьков, кривых полузасохших тополей, угрожающе накренившихся фонарных столбов, подточенных у основания, сгнивших скамеек и всевозможного мусора.
Мы добираемся до перекрестка и сворачиваем на улицу 50 лет СССР, ведущую прямиком к вокзалу. А вот полуразрушенное здание инженерно-технического института, в котором я когда-то учился. Тогда еще он имел совершенно другое название – НПИ. На меня наваливается чертова ностальгия, я с поразительной теплотой вспоминаю вдруг студенческие деньки, суету, царившую в помещениях, перекуры и треп с товарищами, наивность и веселье, которыми пропитана жизнь студента. Вспоминаю и первые проблемы и усмехаюсь про себя – по сравнению с нынешними они кажутся такими смешными и мелочными.
Из зарослей перед институтом выпрыгивают две тощие облезлые шавки и какое-то время преследуют наш «Урал», скаля пасть и лая, пока один из бойцов не поднимает что-то с пола грузовика и не швыряет в тварей. Они тут же ретируются, и вся их смелость вмиг испаряется. Хищник всегда ведет себя спокойно и с достоинством – так было, так есть, и так будет. А эти собакообразные никакие и не хищники, скорее, падальщики.
Небо затянуто тучами, солнечные деньки, скорее всего, уже позади. Ранняя осень вступила в свои права, но еще по-прежнему душно – спина моя взмокла, одежда неприятно липнет к телу. Стараюсь не замечать эти неудобства, тем более, что скоро придется попотеть еще сильнее.
На выезде на Морскую улицу еще один блокпост, на этот раз гораздо более укрепленный. Всю улицу перекрывают «ежи» и мешки с песком, за брустверами довольно многочисленная группировка серьезных бойцов. Тут же пара джипов с пулеметами, направленными в сторону вокзала. «Урал» тормозит перед блокпостом, к нам не спеша подходит человек в камуфляже, маска полностью скрывает его лицо.
– Тоха, – слышу я, как он обращается к водителю, – первая партия?
– Да, – отвечает Антон. – Пора покончить с этими упырями. Вырезать и выжечь заразу.
Впереди бойцы оттаскивают в сторону пару «ежей», освобождая для нас дорогу.
– Удачи! – желает нам безликий и машет рукой.
Ревет двигатель, трясется кузов, мы снова трогаемся и выкатываем на Морскую, запруженную брошенными автомобилями, пересекаем проезжую часть и вторгаемся на территорию вокзала. Хрустит и крошится битое стекло под мощными колесами, вдавливаются железяки в податливое асфальтовое полотно. Мы осторожно проезжаем мимо ряда сгнивших автобусов и маршруток, выкатываем на открытое пространство, тормозим. Грузовик фыркает и замолкает. Вокруг разливается гнетущая тишина.

Глава 14
Третья сила

Вокзал 

Вот уже добрый десяток минут мы стоим посреди вокзальной площади и не торопимся выходить из «Урала». Эта тишина слишком подозрительна, она давит и заставляет нервничать. Я оглядываю сам вокзал: на основном здании еще сохранились буквы «Волгодонск», почерневшие и покосившиеся. Оригинальные часы, выполненные в виде орбит частиц атома вокруг стрелок, давно остановились, плитка местами обвалилась, стены покрыты причудливыми узорами трещин, сквозь провалы проглядывают остовы товарняка, застывшего на железнодорожной станции и приржавевшего к рельсам навечно, а узкая башня справа обвита ползучими цветущими растениями. Печальное зрелище. Просто удивительно, как не осыпались еще стены, не просела крыша, и на месте единственного городского вокзала не оказалась груда обломков.
Наконец, мы выбираемся из кузова и спрыгиваем на асфальт, поднимая тучи пыли. Отмахиваемся от нее, прижимаясь к корпусу «Урала», чтобы прикрыть тылы. Из кабины спрыгивает Тоха, командует. Бойцы двух замыкающих отрядов вытаскивают пару ранцевых огнеметов. Мы же, первый отряд, медленно выдвигаемся вперед, ощупывая взглядом каждый угол, каждую трещинку и выемку. Я скашиваю глаза на Данилова – огромные черные очки скрывают от меня выражение его глаз, но плотно сжатые губы говорят о том, что Иван сосредоточен и внимателен. На такого товарища можно положиться, и я решаю в момент опасности быть к нему поближе – если что, прикроем друг друга. За нами начинают движение и два других отряда, растянувшись цепочкой, ощерившись стволами «калашей» и выставив сопла огнеметов. Одновременно с этим на дорожную пыль падают первые крупные капли дождя. Этого еще не хватало!
Мы приближаемся ко входу. Твари по-прежнему никаким образом не заявляют о себе – ни звука, ни шороха, только наши ноги, обутые в ботинки, шаркают по площади. Дверь вокзала давно сорвана с петель, зияет открытый проход в полутемный зал, усыпанный мусором. Первым вхожу в просторное помещение, в котором хаотически торчат балки, стоят кривые каркасы киосков, вдоль стен располагаются навсегда замолчавшие кассы, а углы поросли паутиной. И здесь тихо, никто не прячется под завалами, за стеной, никто не притаился в груде сопревшего картона, трухи и прочего хлама на полу. Мы осторожно осматриваем помещение, не пропустили ли какой-то норы. Чисто.
По выщербленной лестнице медленно крадемся на второй этаж. Под нашими ногами осыпаются ступени, шуршит ветошь. Данилов идет позади меня, готовый в любой момент выстрелить.
Второй этаж зала ожидания с рядами продавленных кресел не в таком запустении, здесь и пространство побольше. Сквозь окна видно пасмурное небо с темными тучами. И тут, в дальнем углу, я замечаю существо. Видимо, это и есть турист.
Из головы у него растут какие-то иглы, как у дикобраза, и он то пригибает их к своей уродливой башке, то смешно топорщит. Глаз один, здоровый, навыкате, сразу над приплюснутым широким носом. Кривой рот щерится, по подбородку стекает вязкая слюна. Оскал – будто неумелый хирург разрезал плоть от уха до уха, особо не заботясь о внешней красоте. Вдоль выступающего сквозь кожу позвоночника беспорядочно растут маленькие выросты-шипы. Существо передо мной горбится, шипит, его шестипалые лапы то вытягиваются вперед, то резко отдергиваются. Ноги ниже колен густо покрыты жесткой с виду шерстью. Красавчик, одним словом.
Внезапно мут демонстрирует поразительную реакцию: его полусогнутые ноги распрямляются, и он одним махом преодолевает расстояние в несколько метров, отталкивается от стены, резко меняет направление и оказывается практически рядом с нами, застывшими посередине помещения. Он то ли рычит, то ли ворчит, разевая свою кривую пасть и демонстрируя мелкие острые зубки.
Я слышу, как за спиной лязгают затворы, но на мгновение опережаю бойцов из первого отряда. Моя рука с обрезом давно отслеживает перемещения и метания по залу этого существа. Пора действовать!
Обрез выплевывает свинец, и тело туриста отбрасывает назад, на пластиковые кресла. Сиденье не выдерживает напора и лопается, летят осколки пластика. Но тварь тут же вскакивает. Я все-таки немного промахнулся – попал в плечо. Рука туриста безвольно болтается, он яростно шипит, скалится и делает несколько шагов по направлению к нам. В битву вступают другие бойцы. Гремят выстрелы, тело твари рвут пули, взмывают в воздух капельки зеленоватой крови. Но прежде чем турист падает безжизненным растерзанным мешком на пол, он неожиданно плюет в ближайшего к нему человека.
Слюна, попав на рукав куртки, мгновенно закипает, разъедает ткань и начинает терзать плоть. Мужчина кричит, хватается за руку, на которой стремительно растет чудовищный химический ожог. Боец падает на пол и начинает биться в конвульсиях. К нему подскакивает Антон и выстрелом в голову прекращает мучения парня. Тоха выглядит бледным, бескровные губы не сразу находят в себе силы молвить:
– Сжечь тварь! – он кивает на лежащего в нескольких метрах неподвижного туриста, затем смотрит на застреленного им мужчину. – И его тоже.
Мы спускаемся по ступеням, выходим из главного здания вокзала под аккомпанемент гудящего огнемета второго отряда.
– Я так понимаю, это только начало? – спрашиваю я Тоху, но он не удостаивает меня ответом.
Двигаемся к перрону, по пути внимательно осматривая подозрительные места, где могут укрываться туристы. Нас остается пятеро, но где-то там, в десятке метров за нами, двигается третий отряд, прикрывая наш тыл.
Над железнодорожным полотном, захламленным беспорядочно стоящими товарными вагонами и цистернами, летают встревоженные птицы. Перрон местами обвалился, кое-где покрыт подозрительным мхом, который на всякий случай лучше обходить подальше.
Замечаем несколько особей на крышах стоящих в отдалении цистерн, внешне они такие же, как их сородич в зале ожидания. Я насчитываю четверых. Одного из них успевает снять из СВД мужик из третьего отряда, остальные ретируются и скрываются среди вагонов.
Накрапывает дождь, прибивая пыль к земле. Легкий ветерок, огибая неподвижные составы на путях, создает причудливые звуки. Ржавые тепловозы и вагоны сбились в кучу на искореженных рельсах, пути заросли чертополохом с огромными колючками, платформа усеяна сухими ветками, потрескивающими, когда мы на них наступаем. Пути сильно заросли сорной травой, будто природа старается как можно скорее скрыть, спрятать неприглядную ржавчину.
Слева какая-то подозрительная мутная жижа, которую мы обходим стороной. Ее поверхность немного рябит от ветерка, а редкие крупные капли дождя будто проглатываются ею без остатка, лишь всплывают белесые пузыри. Лучше держаться подальше от этой зловонной лужи. Мы спрыгиваем с платформы, осторожно преодолеваем первую линию путей. Шпалы под подошвами ботинок трухлявые и рассыпаются под нашим весом, а сухая трава цепляется за штаны колючими стеблями, норовит опутать лодыжки. Я ощущаю стойкое неприятие, находясь здесь, а мое шестое чувство кричит об опасности. Зачем я сунулся сюда, зачем согласился? Разве я стремлюсь кому-то что-то доказать, или обязан выполнять чужие приказы? Ведь можно было бы просто наплевать на Сатковского – он отчего-то думает, что мы с Даниловым ему обязаны за то, что приютил нас. Я бы посмотрел, как сам Юрий Владимирович шагал бы сейчас рядом. Уверен, у него первого бы сдали нервы.
Хуже всего не сам бой, а ожидание боя, когда вот-вот нападут, но ты не знаешь, откуда, с какой стороны придется удар. Эта неизвестность пугает больше самой битвы. И противник, наконец, наносит удар.
Пока мы тщательно осматриваем перекошенный плацкартный вагон с бурной растительностью, которая проросла сквозь ветхое, изъеденное дно и уже выбивается наружу из окон и дверей, из кабины стоящего рядом тепловоза вдруг выскакивают две твари и атакуют ближайших к ним людей. Я уже видел в зале ожидания, насколько быстро умеют перемещаться эти твари. Я не успеваю полностью развернуться, как оба бойца падают на землю замертво, из их шей толчками хлещет кровь, окрашивая степную траву в багровые тона. Морды туристов, испачканные алым, выглядят еще более жуткими, их кривые пасти ухмыляются. Муты будто насмехаются над нами, чувствуя свое превосходство в скорости и реакции.
Мой выстрел застает первую тварь в полете, и очень удачно. Когда она шлепается на землю у моих ног, я вижу, что попал прямо в глаз. Уродливую морду разворотило картечью, но турист еще трепыхается, его лапы скребут по земле. Мой топорик не оставляет ему шансов, правда для этого приходится бить два раза. В итоге развороченная голова отделяется от туловища, и я пинком ноги отправляю ее подальше. Тело скребется еще пару секунд и, наконец, замирает.
Со второй тварью работают Данилов с Тохой: бьют короткими очередями по туристу, укрывшемуся за листом прогнившего железа, уже похожим на решето. Оттуда доносится писк, возня, железка дрожит под ударами пуль, гремит, рвется и гнется жесть.
Осторожно обхожу преграду сбоку, на приличном расстоянии, чтобы случайно не попасть под огонь и исключить возможность быть застигнутым врасплох нападением твари.
– Отбой! – кричу я парням, видя мертвую тушу твари за железным листом. На всякий случай достаю «ТТ» и стреляю в чудовищный огромный глаз – видимо, самое слабое место на теле этих существ. Тот противно лопается, из него вытекает слизь, но тварь уже не дергается – десятки пуль все-таки сделали свое дело.
И вдруг из кустов под вышкой ЛЭП доносится характерное шипение. Я резко оборачиваюсь, но мне остается только наблюдать, как Тоха хватается за лицо, как шипит и плавится его плоть, растекается под руками, и мужчина падает навзничь, застывая в нелепой позе. Данилов склоняется над Антоном, а затем смотрит на меня и бессильно разводит руки в стороны, показывая, что он бессилен – мертвым помощь не нужна. Зато из кустов появляется убийца – эта особь немного покрупнее всех, которых нам довелось уже видеть здесь. Турист почти вразвалочку шагает по прямой, его кривые лапы вспахивают землю когтями, мнут степные цветы, выдирают с корнем сорняки.
Неожиданно тварь срывается с места и исчезает среди покореженных составов, продираясь сквозь трухлявые стенки товарняков напрямую, разрывая в клочья сгнившие корпуса, поврежденные временем. Но на бегство это непохоже. Турист явно играет с нами. Этот факт подтверждает и его внезапное появление за спиной Данилова. Тварь почти бесшумно выскакивает из распахнутой двери тепловоза и замирает в десятке метров от ничего не подозревающего Ивана.
– Сзади!!! – ору я, и в этот момент турист устремляется к застывшему Ивану. Я вижу, что Данилов не успеет развернуться, роняю бесполезный разряженный обрез и со всей дури, на какую сейчас способен, швыряю в тварь топор. Вкладываю в этот бросок всю свою силу, всю ярость и злость, смешанную с отчаянием. И чудесным образом оказываюсь вознагражден за столь, казалось бы, бесполезную попытку. Топор с хрустом входит в голову чудища, сила удара отбрасывает тварь, сбивает с пути и впечатывает ее в кучу щебня.
Я подбегаю к очумевшему Данилову, хлопаю его по плечу и бросаю небрежно:
– Сочтемся.
Склоняюсь над павшим Антоном и смотрю в то, что когда-то было лицом пусть не друга и не близкого, но и не совсем чужого человека.
– Прости, – шепчу я и поднимаюсь – нельзя задерживаться на одном месте, уж больно шустрые твари. Уверен, их еще немало в железных дебрях станции.
А через платформу к нам уже спешат два других отряда. Подмога, мать ее. Сами не хотят в пекло лезть, а на готовенькое – пожалуйста. Зачищать от заразы пришли. Мертвой заразы. Попробовали с живой сладить, сссанитары!
Был у меня в детстве товарищ, который говорил, что все наши мысли рано или поздно материализуются. Умничал, короче. Похоже, сейчас именно такой случай. Стоило мне подумать про живую заразу, и она тут как тут. Мгновение назад было чисто, и вдруг будто художник брызнул кистью на полотно – выскакивают из щелей, летят с крыши вокзала на еще ничего не подозревающих бойцов, рвут их в клочья.
– Пошли отсюда! – кричу я Данилову. – Не сладить нам с ними, ноги бы унести!
Но Иван тянется к оброненному «калашу» – явно хочет поиграть в героя. Вот только свидетелей его геройства не останется. Дергаю его за руку:
– Валим, придурок! Скорее!
И мы бежим, продираясь сквозь бурьян, спотыкаясь о шпалы и бетонные блоки, цепляя на себя колючки чертополоха, превращая в труху гнилые бревна, попадающиеся под ноги.
За вокзалом сворачиваем направо, к городу, и выбегаем на Морскую улицу. Легкие горят огнем, я падаю на капот легковушки, застывшей посреди дороги, смотрю назад. Кажется, нас не преследуют, иначе бы догнали в два счета. Данилов садится прямо на землю, кладет рядом «калаш» – чудом его не выронил на бегу. Черные очки тоже на нем, не свалились, пока мы удирали от туристов.
– Что дальше? – спрашивает он, сплевывая вязкую слюну, смешанную с пылью. – Будем возвращаться?
– Думаю, Республика – это пройденный этап. Ты что, не понимаешь, что на нас всех собак повесят? Ну кто нам поверит, что все полегли, а мы – единственные, кто выжил в этой мясорубке?
– Согласен. Ладно, мне этот город чужой, так что ты у нас за проводника. Веди дальше.
Киваю, гляжу на хмурое небо, которое никак не может разразиться дождем, а лишь копит в себе влагу. Сейчас я даже не против охладиться от жара недавнего боя, этой беготни, и плевать на последствия. Плевать вообще на все. Устало вздыхаю.
– Пойдем в Красный Яр, или будем огибать его, чтобы на местных не нарваться? Нам по-любому к атоммашевцам надо. Тебе – за дирижаблем, мне – за байком. Старый я стал, чтобы так долго на своих двоих топать…

Старый город 

Спустя полчаса мы все еще бредем мимо грязных пятиэтажек с дырами вместо окон. Мошкара сонно гудит в душном воздухе, под ногами шуршит пыль. Небо хмурится пуще прежнего, своими черно-синими тучами оно будто угрожает нам. Все вокруг застыло в ожидании, затаилось, ждет. Вдоль неровной мостовой – чахлые кусты, в кучах мусора у перекошенных подъездов копошатся крысы. Они ничуть не пугаются нашего появления, а продолжают деловито шебуршиться, выискивая, чем можно поживиться. Кое-где торчат разлапистые ели вперемешку с какими-то кривыми деревцами, оплетенными вьюном, заплесневелые стены строений тут и там укрыты серо-зеленым мхом.
И тут я замечаю, что за нами наблюдают. Несмелые тени мелькают в оконных проемах, в тени ветвистых деревьев, в дверях, ведущих в подвалы. Поняв, что от нас не исходит опасность, они лезут на открытый воздух. Я вижу худых, оборванных, чумазых людей. На их лицах – печать непонимания, смешанного с отчаянием. Изможденные преисполненные страха лица, страждущие, измученные, просящие. Они, ничуть не стесняясь незнакомцев, тянут к нам худющие руки, в глазах застыла просьба.
Данилов тормозит, останавливается возле малолетки – грязного, в лохмотьях, измазанного какой-то сажей и грязью, дурно пахнущего. Не брезгуя, присаживается подле него, своей широкой пятерней проводит по длинным нечесаным патлам мальчугана, отряхивает мусор со щек и оглядывается на меня:
– Ямаха, что это за место?
Я смотрю вокруг, а из подворотни вылезают под хмурое дождливое небо все новые оборванцы. Встречаются и нормальные с виду люди, но и они еще те доходяги.
– Навозная куча Республики, я полагаю. Отбросы. То-то я обратил внимание, что народ там будто на подбор – практически нет старых, немощных, одни работяги. И это в такое время.
Ко мне, прихрамывая, подходит пожилой мужчина и останавливается прямо напротив, выставив вперед одну ногу и нелепо задрав седую голову. В нос шибает запах застарелого пота.
– Эй, человек, – он шлепает обветренными полопавшимися губами, облизывает грязную бумажку и ловко заворачивает в нее какую-то труху, – с огоньком подсобишь?
Мужчина придирчиво оглядывает меня с головы до ног:
– Вроде, не из этих, не из степных. Чего молчишь тогда? Али немой?
Я удивляюсь, как мой собеседник еще держится на ногах – он такой тощий, что запросто спрячется за фонарным столбом, и его не будет видно. Кажется, подуй сильнее ветер, и бедолагу понесет по мостовой, цепляя за углы зданий, камни и деревья.
– Чего уставился? Огня, говорю, дай.
– Нет огня.
Мужик пару мгновений смотрит на нераскуренную самокрутку и прячет ее за пазухой. Причмокивает с видимым сожалением.
– Егор, – представляется он и тянет ко мне свою грязную лапу.
Я неловко киваю, но прикоснуться к этой руке с коростами засохшей грязи мне невыразимо противно. Ощущая некоторую неловкость, я все же не протягиваю руки в ответ.
– Ишь ты, – бурчит Егор, но руку убирает, сует в карман прохудившихся растянутых штанов с заплатами на коленях и замирает, сильно наморщив лоб.
– Поведай-ка мне, Егор, что тут у вас? – я обвожу рукой полуразрушенные дома, несчастных людей, стоящих поодаль.
– Не из местных, что ль? Я уж было подумал, что ты республиканец, раз руки даже не подал.
– Издалека я, – уклончиво отвечаю ему.
– То есть в вашем «издалека» не принято приветствовать людей и представляться? – гнет свою линию мужик.
– Ямаха, – уступаю я.
– Ага, и правда неместный. Имя-то диковинное. Иностранец, что ли?

* * *

Мы сидим у обшарпанного подъезда с сорванной дверью на остатках лавочки и тихо беседуем.
– Изгои, никому не нужные люди. А ведь когда-то и мы были частью Республики, – печально говорит Егор, и по щеке его бежит слеза, ныряя в морщины и снова появляясь. – А потом они всех старых, слабых, больных и увечных выгнали, лишили доступа к фермам, запретили появляться на их территории под угрозой расстрела. Здесь, – он обвел рукой, – своеобразная буферная зона. Сюда часто наведываются степные, воруют наших, из тех что посильнее. Мужиков, в первую очередь. Потому-то их почти и не осталось. В основном старики, женщины, дети, ну и инвалиды, калеки.
– А зачем степным люди?
– Да кто ж их знает. Нам они не докладывают, а взад никто еще не вертался. Разные предположения высказывались: на прокорм животным, для тяжелых физических работ.
– И много вас здесь?
– Уже нет. Сотня-другая. В последнее время мрем, как мухи. Без нормального питания и в таких условиях долго не протянешь, а все магазины в округе и дома уже давно разворованы, там и не найдешь сейчас ничего.
– Твари, – бормочет Данилов. – Везде одно и то же, и ничего не меняется.
– Точно у вас огонька нет? – спрашивает Егор. Надеется, а вдруг мы просто не захотели делиться.
– Точно, – искренне вздыхаю я.
– Жаль, – протягивает мужик, – ну да ладно, обойдемся.
Он достает свою самокрутку и вытряхивает из нее небольшую щепотку буроватых волокон. Втягивает ее ноздрей, а потом вытягивает ноги, откидывается на железный каркас скамейки и блаженно улыбается, закрыв глаза.
– Вот и лето пережили, – вздыхает он. – Даст бог, перезимуем как-нибудь, а нет – да и черт с ним. Все равно это не жизнь, а одно страдание.
К нам подходит послушать, о чем мы тут болтаем, тощая женщина средних лет. Ее спутанные нечесаные волосы закрывают почти половину бледного лица. Она настороженно вслушивается, хмыкает, качает головой и молча удаляется, так и не заговорив с нами. Попутно забирает мальчугана, прибившегося к нам – того самого, которого погладил по голове Данилов. Не доверяет чужакам – оно и понятно. Лучше проявить разумную бдительность и осторожность, время нынче такое. Из-под подола платья видны немытые ноги женщины, покрытые язвами. Она прижимает упирающегося мальчика к себе, и оба уходят прочь, ни разу не обернувшись.
– У Светланы мужа степные забрали, – кивает на нее Егор. – Оставили одну с сынишкой. Тяжело ей. Муж-то ее хоть и хромой, а добытчиком был – умудрялся все время какие-то крохи находить, и делился со всеми. Добрый малый…
Вдруг из ближайшей подворотни раздается какой-то шум. Отражаясь от стен кирпичных домов, он растет, набирает децибелы. На открытое пространство вырываются самые настоящие всадники. Клубится пыль под копытами, взбрыкивают кони, фыркают от ими же поднятой в воздух пыли, скрипят подпруги и седла. Визжат дети и женщины, исчезают в подвалах и щелях. Улица вмиг пустеет. Егор подскакивает:
– Степные! Помянули черта, вот он и нарисовался. Двигайте за мной, я покажу место, где можно укрыться.
– Ну уж нет, устал я бегать, – я медленно вынимаю свой топорик и выдергиваю из кобуры «ТТ». – Сейчас мы разберемся с этими джигитами.
Рядом встает хмурый, насупленный Данилов, и я благодарен ему за молчаливую поддержку.
Всадников много, они будто развлекаются: то пускают коней вскач, то резко тормозят, а кони пылят и взбрыкивают, дико ржут. В этом хаосе и какофонии я никак не могу сообразить, как действовать дальше.
Наконец, к нам приближается один из степных. Осаживает гарцующего коня, выуживает ноги из стремян и спрыгивает на землю. Гордо выпрямляется, оправляет одежду и медленно подходит к нам, не сводя глаз с моего оружия. Степной демонстрирует нам пустые руки, но я не собираюсь покупаться на этот жест, когда вокруг нас гикают и скачут столько его соратников.
– Положи на землю, – с большими паузами между словами произносит он. – Нет шансов.
Степной одет в просторные серые штаны, на плечах – коричневая накидка, на голове – повязка, обмотанная так, что открытыми остаются одни лишь глаза. Я заглядываю в эти глаза и вижу там полное безразличие. Понимаю, что это все не бравада, он действительно уверен в себе. Я бы сказал – наглые глаза.
– Предпочитаю разговаривать с человеком, который не прячет свое лицо, – отвечаю ему, пытаясь выиграть немного времени.
Степной в ответ хмыкает и одним движением руки стаскивает с себя повязку. Смуглое, выжженное степным солнцем лицо, абсолютно лысая голова, испещренная бесчисленными мелкими, но не уродующими ее шрамами.
– Повторяю. Положи на землю.
Недобро улыбаюсь.
– Ощущаешь свое превосходство, умник? Тебя сюда никто не звал, и не тебе диктовать свои условия. Или хочешь, чтобы я проделал в тебе дырку?
Увлекшись разборками с лысым, я слишком поздно замечаю наездника слева, раскручивающего пращу, и не успеваю увернуться от летящего камня. Вспышка боли, и я валюсь на пыльную мостовую. Краем сознания успеваю ухватить, как меня и связанного Данилова грузят на телегу, а на лицо, подставленное открытому небу, падают тяжелые капли из наконец-то прорвавшихся туч.

Глава 15
Степные

Стойбище степных 

Я прихожу в себя в тесной квадратной клетке, укрытой брезентом. День клонится к закату, это ясно видно сквозь толстые деревянные прутья, врытые в землю. Клетка находится прямо во дворе, среди юрт степных, тесно обступивших небольшую вытоптанную площадку, на которой сейчас жгут костры. Значит, привезли нас в свое становище. Интересно, зачем мы им?
Среди палаток бегают чумазые детишки, но их немного. Снуют женщины, хлопочут по хозяйству, а в отдалении кружком сидят мужчины, ведут беседы. Дождь кончился, но земля еще сыроватая, а прохладный воздух приятно ласкает кожу.
В чугунных горшках над кострами готовится какое-то варево, вокруг разносится чудесный аромат. Я сглатываю слюну и вспоминаю, что уже давно ничего не ел. Совсем рядом – еще одна клетка, в ней томится Данилов, обеспокоенно наблюдающий за мной.
– Ты как?
Трогаю себя за голову – там здоровенная шишка. Морщусь и киваю:
– Нормально. Долго я был в отключке?
– Часок-другой.
Я пытаюсь определить, где мы – еще в черте города или за ним, но сквозь прутья мало что можно рассмотреть, а дальнейший обзор закрывают юрты. Ладно, разберемся по ходу дела. Сейчас важно понять, что будет с нами дальше.
От группы мужчин отделяется один из них, подходит к котлу над огнем, заостренной палочкой выуживает оттуда пару дымящихся кусков мяса и направляется к нам. Я вижу, что это тот самый лысый, с которым мы схлестнулись недавно. Он подходит к нашим клеткам, смотрит некоторое время, а потом ухмыляется и кидает куски обжигающего мяса прямо на землю к нашим ногам, как собакам.
– Тварь! – шипит Данилов и бросается на прутья, натужно заскрипевшие под его напором. Лысый улыбается еще шире, затем делает характерный жест ладонью, проведя ей по горлу, и удаляется.
– Мы им что, шавки какие-то? – Иван разъярен и стучит кулаками по своей клетке.
– Поумерь пыл и ешь, – говорю я. – Не в том мы пока положении, чтобы думать о гордости. Береги силы. Придет время, когда они ответят за все.

Смеркается. На землю опускаются клочья тумана, смешиваясь с сумерками и скрывая от нас детали. Издалека доносится шум, там определенно происходит невидимое нашему глазу веселье: орут мужчины, раздаются глухие звуки – очевидно, стучат в барабаны, слышен топот десятков ног.
Когда становится совсем темно, перед клеткой вырастают трое степных.
– Ты, – указывает один из них кривоватым пальцем, – с нами пойдешь.
Так-так, близится кульминация, скоро мы все узнаем.
Меня со всей осторожностью и под неусыпным контролем охраны выводят из клетки, и я с удовольствием потягиваюсь, разминая плечи.
– Даже не думай, – говорит мне степной, – убьем на месте.
Наконечник копья упирается мне между лопаток, подгоняя.
– Следуй за мной, – степной разворачивается и шагает к проходу между двумя юртами, остальные два бойца пристраиваются сзади. Я смотрю на Данилова, тот стоит, обхватив прутья клетки руками с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, и растерянно провожает меня взглядом.
Идем недолго – сразу за юртами я вижу площадку, окруженную воткнутыми в землю факелами. Вокруг беснуется толпа: женщины и мужчины. Последних явно больше. Они двигаются в причудливом танце, задирают лица кверху, выкрикивая непонятные слова, потрясают в воздухе оружием, улюлюкают и всячески неистовствуют.
Мы подходим к утрамбованной площадке, и я замечаю, что она огорожена кольями, заостренными сверху и направленными внутрь. Степные подтаскивают к краю раздвижную лестницу, пинками и тычками загоняют меня на нее. Я понимаю, им нужно, чтобы я забрался внутрь этого огороженного круга, ярко освещенного огнем факелов. Спрыгиваю с лестницы на землю, немного присыпанную песком, и оказываюсь внутри ринга. Дураку понятно, к чему все ведет. Остается лишь надеяться, что моим противником окажется человек, а не зверь. Но когда он показывается, понимаю, что уж лучше бы встретился со зверем.
Напротив меня встает настоящий монстр, почти в полтора раза крупнее меня. В каком питомнике вывели эту махину? Мощный торс степного блестит, смазанный жиром. На нем короткие шорты, подвязанные веревкой, лоб стягивает кожаная повязка, а длинные волосы заплетены в тоненькие косички с разноцветными шнурками. Лицо выкрашено в красно-желтые цвета, на подбородке – жиденькая бороденка. Боец глядит исподлобья, похрустывает пальцами.
Ревет толпа, стягиваясь ближе к рингу, в деревянных кружках плещется брага, в отдалении лают волколаки, встревоженные шумом.
– Да начнется бой! – орет, надрываясь, один из мужчин, будто постъядерный Майкл, мать его, Баффер, со своей коронной фразой: «Приготовьтесь к драке». – Бой чемпиона Молоша против чужеземной собаки!
Слова тонут в реве сотен глоток. Мне неприятно наблюдать эту дикую вакханалию и пляски, слышать этот ор, а в душе растет злость. Это не моя битва, меня просто поставили в эти условия, вынудили их принять без права выбора. В людях вокруг я вижу жажду крови, жажду чужой смерти, желание видеть, как на их глазах растерзают очередную жертву. Я для них – котенок, подкинутый в логово кровожадного зверя.
– Я тебя порву, – выплевывает Молош мне в лицо, когда мы перед началом боя сходимся друг с другом. В его глазах я читаю желание убивать. И калейдоскоп событий начинает вращаться с сумасшедшей скоростью.
Молош сразу же бросается в бой. Еле успеваю увернуться от хука справа, кулак со свистом проносится в нескольких сантиметрах от моего лица. Второй удар приходится вскользь, костяшки чиркают по моей щеке, но даже это касание неприятно. Чувствую, что один-единственный точный удар Молоша сразу свалит меня с ног, а еще нужно помнить, что нельзя прижиматься близко к кольям – места для маневра будет меньше, да и напороться на острие совсем не хочется. С другой стороны, я немного быстрее. Главное – не подставляться под прямой удар и избегать захвата этих чудовищных лап. Особенно последнее, иначе мне крышка. Сломает, как спичку.
Выбрасываю вперед левую руку – наношу джеб с приседом. Удар достигает цели, но ожидаемого эффекта не наблюдается – мой кулак отскакивает от пресса здоровяка, как резиновый мяч от паркета. Ладно, попробуем иначе. Ныряю под руку Молоша и бью снизу в челюсть, но он не дает мне продолжить – своими длинными ручищами отбрасывает меня чуть не на колья. А пока я восстанавливаю равновесие, степной уже приходит в себя и снова с рычанием бросается на меня. Да, староват я уже для таких боев, особенно после непростого дня за плечами. А толпа вокруг ринга шумит, подгоняет своего чемпиона, требует крови. В глазах мелькают отсветы факелов, поднятые вверх руки, искаженные лица – степные пребывают в экстазе.
В очередной раз уворачиваюсь от волосатых лап соперника, попутно безрезультатно тыча его кулаком в печень. Молош даже не замечает моих стараний. Интересно, насколько меня еще хватит? Тут же кулак-кувалда летит мне в голову, и я изо всех сил бросаю тело в сторону. Уклониться совсем не получается – удар приходится в плечо, меня разворачивает, и я хватаюсь за кол, чтобы не упасть. По распоротой ладони течет кровь, но я этого не замечаю, все внимание сконцентрировано на этих загребущих руках, несущих смерть. Немного выжидаю, а затем молниеносно провожу атаку – отталкиваюсь ногами от земли и бью слева через правую руку противника прямиком в нос. Получается не очень сильный кросс, но он немного встряхивает Молоша, тот моментально закрывается, позволяя и мне чуть-чуть передохнуть.
Мало, чертовски мало ударов. Реакция меня подводит, я уже едва держусь на ногах от усталости. Эта изматывающая борьба и постоянное движение на ринге дают мне немного шансов. Решаю попробовать атаковать первым и пинаю этого зверя в голень. Молош отдергивает ногу, видно, на этот раз я его прилично достал. Может, стоит переключиться на работу ногами? На миг задумываюсь и тут же пропускаю мощный удар в корпус, после которого оказываюсь на земле. Все-таки я успел его смягчить блоком, но от этого мое положение не многим более завидное.
Почувствовав скорую победу, Молош торопится добить меня, но я, пытаясь встать, отчаянно лягаюсь, не подпуская здоровяка. Удачно подбив его коленку, я все-таки вскакиваю и снова встаю в стойку. Соперник заводится, психует, это может оказаться мне на руку, если грамотно воспользоваться ситуацией. Вот только откуда взять силы? Ненадолго теряю концентрацию, позволяя Молошу сблизиться со мной, и тут же оказываюсь зажатым в клешнях степного. Пытаюсь вырваться, но лишь ослабляю ненадолго хватку.
Поняв, что от захвата не освободиться, я дергаю соперника на себя, вынудив его податься вперед, и неожиданно для него падаю на спину. Подставив обе ноги, перекидываю Молоша через себя. Кости натужно скрипят под весом этого молодчика, но эффект оказывается просто потрясающим. Я встаю на покачивающихся ногах и смотрю на удивленное лицо соперника, который таращится на кол, торчащий из его груди. На губах степного лопаются кровавые пузыри, он еще пару раз дергается, словно не верит в такой печальный для него исход, а затем замирает с остекленевшими глазами.
Вокруг разом наступает тишина. На контрасте со звучащими только что криками и воплями она звенит, разрывая уши. Даже волколаки вдалеке замолкают, прислушиваются. Лишь чудовищное усилие воли не дает мне рухнуть без сил на землю. Я медленно обвожу взглядом притихших степных и вижу, что они растеряны. Что, выкусили? Не того результата вы ждали! Победил я вашего чемпиона! Не такой уж он и страшный. Меня немного потряхивает от выброса адреналина, и я, воздев руки к небу, издаю победный рев, который мало чем отличается от недавно звучащих воплей степных.

По дороге к клеткам мне связывают руки – я стал для них опаснее, и этот факт меня откровенно веселит. Я возвращаюсь в той же компании лысого. Сейчас он уже не выглядит таким самоуверенным, с него, как и с остальных немного сбили спесь, лишили праздника.
– Неожиданно вышло, правда, желтолицый? – теперь я позволяю себе насмехаться над степным. Плевал я с высокой колокольни на все их дикое сборище собак, у которых загораются глаза при виде крови. И ничего они мне не сделают, по крайней мере, сегодня. Им нужно осмыслить случившееся, подумать, как поступить со мной, потому что если они просто убьют меня сейчас, это не заглушит их жажду мести. После хорошего удара под дых нужно время, чтобы отдышаться.
– На пару дней ты получил отсрочку, – наконец говорит мне лысый. – Завтра бьется твой друг, и ему вряд ли повезет так, как тебе.

– Что там было? Зачем тебя уводили? – Данилов обеспокоенно смотрит на мою окровавленную руку. – Тебя пытали?
– Дикари, – отвечаю я. – У них там что-то вроде ринга, развлекаются. Пришлось помериться силой с одним из них.
– И как?
Хмыкаю.
– Ну раз жив, значит, победил. Ты бьешься завтра.
Данилов молчит некоторое время, переваривая информацию. Затем бормочет:
– Так вот зачем мы им нужны, и зачем воруют крепких мужчин. Не ради хлеба, а ради зрелищ.
Я устало приваливаюсь к прутьям. Гудит голова, болят руки и тело, на ноги словно навесили чугунные гири. Сегодня был очень непростой денек. Это ж надо, сколько событий он в себя вместил. Сейчас кажется, что туристы были в далеком прошлом, а это ведь случилось сегодня утром.
– Руку сильно повредил?
– Фигня, просто царапина.

* * *

Понемногу шум и гам гудящего становища сходит на нет, люди разбредаются по своим палаткам, лишь вдали у небольшого костерка остаются несколько мужчин, возможно, местная охрана. Где-то должны быть еще и дозорные – нужно быть идиотом, чтобы их не выставить. После тяжелого дня меня клонит в сон, глаза слипаются. Кажется, я уже пару раз проваливался в забытье.
– Слушай, Ямаха, – слышу голос Данилова, – как думаешь, есть шанс выбраться?
– Лучше спи, набирайся сил, – отвечаю я. – Завтра они тебе ой как понадобятся.
– Просто не хотелось бы закончить жизнь в клетке, как загнанная дикая собака. Уж лучше на ринге подохнуть.
Тут я его понимаю, эта клетка давит и на меня, деморализует, намекает на собственное бессилие перед обстоятельствами. Но прутья крепкие, я уже пробовал, расшатать или выломать их не получится. Наше узилище сработано на совесть, а инструментов у нас нет, так что приходится уповать на счастливый случай. Ну не зубами же грызть эти прутья, в конце концов! Остается лишь терпеть и выжидать.
Незаметно для себя засыпаю, и мне снятся какие-то сумасшедшие обрывки, сменяющие друг друга с огромной скоростью. То я на байке пытаюсь вырваться из огненного круга – пламя широкой стеной уносится высоко в небо, и я кручусь на месте, но нигде нет выхода, а кольцо понемногу сужается и сужается; то вдруг пытаюсь спастись от громадного сома, разинувшего пасть в нескольких метрах от меня, я гребу изо всех сил, но такое ощущение, что остаюсь на месте, а все мои старания впустую; наконец, он заглатывает меня, и я оказываюсь в московском метро. Мимо в панике бегут люди, кричат и вопят. Я вглядываюсь в их лица и вижу, что это степные, но чего же они так испугались? Любопытство пересиливает, и я иду туда, откуда бежит народ. Вскоре самые последние скрываются в темном жерле туннеля, меня окутывает тишина и темнота, а я все бреду по шпалам вперед. Наконец, выхожу к покинутой мрачной станции. Вокруг беспорядочно валяются вещи: предметы одежды, домашняя утварь, всевозможный мусор. Я осторожно ступаю по платформе, вглядываюсь, пытаясь обнаружить источник опасности, который так напугал жителей. И вдруг почти натыкаюсь в темноте на одиноко стоящую фигуру в плаще и капюшоне. Она резко разворачивается, откидывает капюшон, и я вижу перед собой оскаленную гримасу Хамелеона. Он наступает на меня, заставляя пятиться, тычет посохом мне в грудь, черное лицо сливается с окружающим мраком, только блестят зубы, и это выглядит очень зловеще. Спотыкаюсь обо что-то массивное, подвернувшееся под ноги, и не могу удержать равновесие. Падаю в груду дурно пахнущего тряпья, барахтаюсь в нем, пытаясь выбраться. А когда выкарабкиваюсь, то никакого Хамелеона уже и в помине нет, и на станции уже не так темно, а передо мной девушка, улыбающаяся одними уголками губ. Она томно откидывает назад свои косы, ее горящие глаза отливают бирюзой… Аксинья!
Я просыпаюсь с ее именем на устах и шепчу в темноту:
– Аксинья!
Я все в той же клетке, на сыроватой земле, в нелепой позе облокотился на прутья, ноет спина и затекли ноги, а на лбу выступили крупные капли пота. Облегченно вздыхаю, вытирая взмокшее лицо – это был всего лишь сон, кошмар, какой иногда привидится после тяжелого дня.
– Ты звал меня?
Я все еще сплю? Непохоже.
А из темноты проступает уже знакомый силуэт – поблескивают в рассеянном лунном свете золотистые волосы, шуршит длинное платье. Аксинья игриво смотрит на меня, подходит почти вплотную к прутьям клетки. Она теперь на расстоянии вытянутой руки, до нее можно попробовать дотянуться, ухватить. Но я понимаю, что это нереально – она просто издевается.
– И как же себя чувствует воин, не способный самостоятельно управлять своей судьбой? Каково тебе быть заточенным в клетку? Нравится в неволе? – мурлычет Аксинья. Она явно довольна. – Одинокий волк в заточении! Какая печаль!
Ее руки гладят преграду между нами, она задумчиво приговаривает:
– Сегодня чудесная ночь, жаль, ты не можешь в полной мере ею насладиться.
– Сгинь!
Аксинья удивленно смотрит на меня.
– Когда-нибудь ты поймешь…
Сказав это, она растворяется в ночи, оставляя после себя еле уловимый цветочный аромат.
Пробуждается Данилов, замечает, что я не сплю, но разговор у нас не клеится – мне совсем не хочется сейчас ничего говорить. Я отвечаю односложно, пока Иван не машет на меня рукой.
– Ясно, мсье не в настроении! – фыркает он. Отлипает от стенки своей клетки и ложится в дальний угол. Вот если бы он не спал раньше, он бы увидел причину такого состояния!
Погрузившись в свои мысли, я не сразу замечаю две фигуры, вынырнувшие из мрака, но удивленный возглас Данилова возвращает меня в реальность. Я подскакиваю и вижу, как Иван с кем-то оживленно шепчется. Силюсь разглядеть, кто это там. Ба, да это же дочь Чучельника! А что это за парень рядом с ней, и откуда его знает Данилов?
Тем временем, Иван уже на воле, обнимает парня, освободившего его, жмет руку девушке, которая испуганно пятится – дикарка явно опасается, не припомнит ли Данилов гостеприимство ее батюшки. Но Ивану сейчас не до этого.
К клетке подскакивает наш спаситель, и я вижу, что он юн, еще моложе погибшего Миши.
– Николай, – серьезно представляется мне парень и тянет свою худую руку сквозь прутья клетки. – А это, – он кивает на дочь Чучельника, – Анита.
– Знакомы, – бурчу я. – Неужто вызволять нас пришли?
Вместо ответа Коля начинает возиться с замком. Тот не сразу ему поддается, но, наконец, с глухим щелчком механизм уступает настырным действиям юнца. Дверь распахивается. Я тут же выскакиваю на волю и с наслаждением потягиваюсь. Свобода! Сразу же поднимается настроение, но надо еще выбраться отсюда незамеченными.
– Идите за мной, – тихо говорит Коля, бросая опасливые взгляды на тлеющий костер вдали. – Анита напоила охрану сонным отваром, и они все вырубились, но неизвестно, как долго будет действовать зелье.
Мы ныряем в лабиринт палаток. Двигаемся осторожно, боясь зацепиться за многочисленные веревки и колышки и выдать себя. В палатках-то спят не опоенные зельем. Мне кажется, что мы двигаемся слишком громко, и из палаток вот-вот покажутся вооруженные до зубов степные. Каждый раз с замиранием сердца слышу, как скрипит ветка под ногами, или кто-то из нас задевает какую-то жестянку, но нам пока отчаянно везет.
Лес палаток кончается внезапно. Вдали я вижу контуры покосившейся автозаправки и ряд скособоченных гаражей. Скорее всего, мы где-то на окраине города. Тем лучше – если успеем добраться до каменных джунглей, шанс скрыться или затеряться там больше, чем в открытой степи.
Только мы готовимся нырнуть в заросли кустов, как оттуда вдруг вываливается наш знакомец лысый, на ходу подтягивая штаны. Явно поддатый (от него изрядно несет хмельным душком), но на ногах держится, пусть они и заплетаются. Завидев нас, степной на миг замирает, а потом удивление на его лице быстро сменяется ненавистью и злобой. Он уже открывает рот, готовясь заорать, но я успеваю первым – быстро шагаю навстречу и мощным апперкотом ломаю лысому нижнюю челюсть. Слышен противный хруст, и степной падает у наших ног.
– Готов! – констатирует Данилов, наклонившись над лысым и проверяя пульс. – Быстро сработал.
– Уходим! – шепчет Коля, и мы исчезаем за кустами.
Благополучно минуем дозорных и направляемся мимо разваленных складских помещений и цехов в глубь города. Я, наконец, понимаю, где мы. Перед нами – территория бывшего Волгодонского мясокомбината и прочих более мелких предприятий.
По пути проясняется, откуда взялись наши спасители. Этот парень, шагавший сейчас с нами, был тем самым лучшим другом Миши, про которого тот мне рассказывал. Только вот не умер он тогда от лихорадки. Их со старшим товарищем, Игорем Владимировичем, нашли степные и вытащили парня буквально с того света, когда у него уже остановилось сердце. Как им это удалось, Коля не знает – туманные объяснения степных он не понял. Говорят, можно вернуть к жизни, если сердце стоит не более пяти минут. По счастливой вселенской случайности прошло примерно столько же, с тех пор как Данилов увел рыдающего Мишу в дебри леса, оставив Игоря Владимировича и Кольку на лесной поляне и пообещав вернуться позже, чтобы похоронить их по-человечески. Как известно, обстоятельства ему тогда не позволили.
Отвары из трав степных и молодой организм парня сделали свое дело – вот он Коля, живет и здравствует. А вот пожилому Игорю Владимировичу не повезло.
С Анитой Николай познакомился тут же, у степных. Девушка часто наведывалась в становище – продать местным травки и грибочки, растущие на свалке. Ее (не без основания) считали чудаковатой местной юродивой и не препятствовали. Коля и Анита как-то сразу потянулись друг к другу – два одиночества объединились, заполнили пустую нишу в душе.
Коля видел, как нас с Даниловым притащили в становище, но не стал себя раскрывать, а все это время наблюдал, выжидая, пока не подвернулась возможность действовать наверняка. Здорово помогла и Анита – напоила охранников, тем самым облегчив наш побег.
Вот такую историю рассказывает нам Колька, пока мы идем по пыльной, почти заросшей тропке, а по ногам нас хлещут ветки низеньких кустарников. Где-то вдали ухают совы или похожие на них создания, иногда подвывает голодный волколак, а на все это действо сверху взирает бледно-желтая молчаливая луна.
– А что же Миша? – вдруг спрашивает Коля, опомнившись. – Как он? Где?
Данилов лишь молча кладет парню руку на плечо и крепко стискивает – все понятно без слов. Колька нервно кусает губы и стискивает кулаки.
– Я думал, вы все погибли, – бормочет он, – и я остался один. В мыслях уже смирился с вашей утратой. Но он навсегда останется моим лучшим другом!
Дальше бредем в гнетущем молчании. Погони пока не слышно, ночные звери тоже не докучают. Но хватает и внутреннего зверя, который скребет сейчас на душе у каждого.
Добираемся до железки, и Коля решительно останавливается.
– Дальше идите сами, а нам с Анитой пора возвращаться.
– Возвращаться?! – Данилов явно обескуражен. – В логово этих зверей?! Думаешь, они простят вам то, что вы сделали?
– А как они докажут? Нас же никто не видел. Подумают, что все напились, и в общем бардаке пленники сбежали.
– Но зачем тебе туда? Мы можем вернуться к нормальным людям!
– Они стали моей семьей, – глядя ему в глаза говорит Коля, – они вытащили меня с того света и были рядом, пока я поправлялся. Они дали мне вторую жизнь и приютили меня. Там сейчас – мой дом.
Несколько мгновений они с Даниловым неотрывно смотрят друг друга, а затем Иван вздыхает. Он благодарит парня и его спутницу, я также крепко пожимаю Кольке руку.
– Спасибо, – говорю я. – Сочтемся. Кто знает, куда свернут наши пути? Может, и пересекутся еще.
Николай серьезно кивает, и они исчезают в предрассветном мраке. Мы стоим у железнодорожного полотна и смотрим им вслед.
– Хороший парень, – задумчиво произносит Иван. – У него все получится.
Восток уже слегка розовеет. Впереди проявляются в темноте контуры низеньких домов Красного Яра.

Глава 16
Красный Яр

Ставка казаков 

Станица Красный Яр еще на моей памяти стала одним из микрорайонов города. Невысокие дома частного сектора имели выход на Сухо-Соленовский залив – ту его часть, что располагалась по другую сторону моста.
Она и сейчас мало изменилась, разве что постарела и обветшала, но в предрассветном сумраке разруха не так бросается в глаза. Все так же стоят домишки, во дворах прикорнули автомобили, и сейчас не видно, что они насквозь ржавые, а стекла почти у всех выбиты.
– Где же почетный эскорт? – еле слышно говорю я. – Почему нас не встретили и не сопровождают?
Мы ступаем по мягкой податливой траве – идти приятно, как по толстому ковру. Под ногами снуют маленькие ящерки, безобидные и пугливые, бросающиеся врассыпную при каждом шаге. Натруженное тело гудит – пара часов сна в клетке не придали ему бодрости, не восстановили силы как следует.
Мы подходим к первому ряду домов – пустых и заброшенных, с торчащими балками, прохудившимися крышами. Попадаются и выгоревшие дотла, с закопченными кирпичными стенами, и вросшие в землю. Возможно, это последствия прошлых столкновений с казаками каких-нибудь недругов – то ли степные постарались, то ли старогородцы. На первом доме я еще вижу сохранившуюся табличку – «Рассветный переулок». Поэтичное название, красивое.
Ныряем в ближайший проезд, и вдруг, повинуясь шестому чувству, я останавливаюсь, хватая Данилова за руку.
– Погоди!
Быстро осматриваюсь. Вроде бы на первый взгляд ничего странного: небольшой проход мимо двух облупленных легковушек, справа и слева – дома, какие-то дикие кусты, усеянные мелкой желтой ягодой. Что же не так? Стоп. Лист картона, будто бы случайно лежащий на дороге прямо между машинами. Весь такой помятый, затертый, тоненький, припорошенный пылью и мелкими сухими веточками.
– Ты смотри, чуйка сработала, – от стены дома отделяется тень и превращается в коренастого человека. В руках у него охотничья двустволка, которая смотрит прямо мне в грудь.
– Давно за вами наблюдаю. Раз не прячетесь, идете открыто от самой железки, значит, не диверсанты. И на идиотов не похожи. Местных порядков, что ли, не знаете?
Я кошусь на ружье. Насколько вменяем этот человек? Не пальнет ли сдуру? Выглядит он любопытно: просторная рубаха, заправленная в шаровары, подпоясана ремнем, на ногах – «берцы», на лице – повязка, частично скрывающая лицо, из-под которой выбиваются кустистые рыжие усы и борода, голову венчает лихо закрученный чуб.
– Да нам бы, добрый человек, только пройти через Красный Яр. Мы от степных сбежали.
– Тут вам что, транзитный пункт? Думаешь, можно через нас шастать туда-обратно? Откуда мне знать, вдруг ты шпиён и разведываешь, где тут что и как? Прикинулись, типа, несмышлеными простачками, – подозрительно бурчит рыжий.
– Резонно. Но придется поверить на слово, – я развожу руками.
– А это не мне решать. Щас сведу с главным, ему и объясняйте свою ситуевину. А пока давайте-ка сюда, вдоль домика, тут безопаснее, – он машет рукой на узенькую вытоптанную тропиночку вдоль самой стены и приседает в нелепом реверансе. – После вас.
– А что там под картонкой? – я киваю на середину дороги.
– Яма с капканом для незваных гостей. Мы уже давно для себя уяснили – к нам с добром не ходят. А не зная правильный путь, до цели не дойдешь – такие ловушки у нас на каждом шагу.
Тем временем к нам присоединяются еще два похожих типчика. И очевидно, что их еще больше, просто остальные не показываются.
Очень скоро я теряюсь в нагромождении частных домиков, сараев и прочих строений. Мы то ныряем во дворы и пробираемся прямиком через дома, то снова выбираемся на улицы, петляем, постоянно куда-то сворачиваем. Я не знаю, делают ли это специально, с целью запутать нас, или таким образом мы обходим упомянутые ловушки. Иногда мелькают какие-то хозяйства – крытые парники, теплицы. Замечаю, что в некоторых сараях даже идет производство – за допотопными станками вырисовываются неясные человеческие тени.
Мы пересекаем Лучезарную улицу – успеваю заметить покосившийся указатель, – затем еще один узенький переулочек. Спустя пару сотен метров выходим на улицу пошире и сворачиваем к казачьему куреню. Когда-то здесь находился филиал эколого-исторического музея, и курень, самый что ни на есть настоящий, – отреставрированный дом в традициях Донского казачества, которому более двухсот лет, перенесли сюда из места возможного затопления. Удивительно, что за минувшее время одноэтажный деревянный домик не сгорел, а стоит целехонький среди разросшихся деревьев. Да, как и все окружающее, он пришел в упадок, где-то подгнил, краска выцвела и местами облупилась, но все равно русская красота видна, пусть и немного поблекла.
Ставни на окнах плотно прикрыты, крыльцо с украшенной резьбой крышей немного покосилось. Я с опаской ступаю на деревянные ступени лесенки, ведущей к входной двери. Крыльцо скрипит под нашим весом, кряхтит, словно столетний старик. Рыжий толкает дверь, и мы вваливаемся в душную пыльную прихожую, где пахнет скисшей брагой вперемешку с парафином. Причина ароматов – бутыль самогона на исцарапанном столе и пара горящих свечей.
– Залетные? – голос принадлежит человеку, покачивающемуся на стуле, водрузив ноги на стол. Голос приятный, с хрипотцой.
Он медленно встает, я вижу перед собой крепко сбитого мужчину в холщовой рубахе, шароварах и фуражке. На лице выделяются длинные закрученные усы, которые смешно шевелятся, когда он говорит.
– Сами пришли, не прятались, на диверсантов не похожи, вроде, – отвечает рыжий. – Говорят, из плена степных сбежали.
– Ну это мы еще поглядим. Цель? Мотивы? – спрашивает усатый уже нас.
– Просто пройти через вашу территорию.
– Куда?
– К «Атоммашу».
– Так-так. Смело. А с чего мы должны вас пропустить? – мужчина улыбается, глядя на нас.
– Мы не враги.
Он подходит ко мне ближе, несколько секунд вглядывается в лицо, пытаясь по нему прочесть, что прячется у меня в душе, потом протягивает руку и представляется:
– Шилов Григорий Андреевич. Атаман.
– Ямаха.
Атаман удовлетворенно кивает, будто и не ожидал услышать от меня чего-то другого. Называется и Данилов.
Григорий шагает в угол комнаты, и я вижу, как из небольшого аквариума, стоящего там на табуретке, он очень ловко двумя пальцами выдергивает небольшую извивающуюся змейку. Кладет ее на стол, придерживает одной рукой, а второй достает из-за пояса нож и ловким движением перерубает змейке голову. Пододвигает к себе поближе три чарки и выдавливает туда кровь из еще дергающегося тела змеи, а затем разбавляет самогоном из бутыли.
– Выпьем же за знакомство! – не дожидаясь, атаман опрокидывает чарку и выжидательно смотрит на нас.
Делать нечего – я, не колеблясь, выпиваю мутную гадость и морщусь. Вонючая смесь шибает в нос, с непривычки выступают слезы, я жмурюсь и меня передергивает. За мной выпивает Данилов и недовольно крякает.
– Ай, молодцы! – довольно потирает руки атаман. – Ну а теперь можно и поговорить.
И плывут в хмельном тумане слова. Мы снова и снова прикладываемся к бутылке, попутно рассказывая о наших приключениях. К нашей чести, кое-какие детали мы все же утаиваем, справедливо полагая, что они могут сыграть против нас.
В какой-то момент мне становится душно, я оттягиваю ворот косухи. Григорий замечает это и предлагает подышать воздухом.
– Пойдем на балясник, – машет он в сторону двери.
Я смутно припоминаю, что балясником раньше называли балкончик вокруг дома. Киваю, и мы выходим наружу, оставив Данилова в полутемной комнатушке – снаружи расцветает раннее осеннее утро и лучи солнца уже в открытую поливают теплом донскую землю. Еще не привык Иван к открытому солнцу, так чего зря глаза ломать?
Мы прохаживаемся по балкончику, расположенному по периметру дома. Атаман разглагольствует вовсю – алкоголь лучший дипломат: и подружит, и язык развяжет.
– Понимаешь, Ямаха, кто к нам с добрыми намерениями, тому мы всегда рады и должное гостеприимство окажем. Ну а с недобрыми… Вон они висят, – Григорий указывает на фонарный столб вдалеке, и я действительно различаю пару тел, подвешенных там в назидание, – да в яме еще схоронены за Красным Яром. Врагов у нас много, подпирают со всех сторон. Слава богу, не каждый день еще наведываются. А мы свою землю никому отдавать не намерены. Не терпим мы вражды – сами живем по-братски и хорошее привечаем.
– Ну так, Григорий Андреевич, с нами-то как? Пропустите? – решительно вклиниваюсь я.
– Э, погоди, – машет он перед моим лицом указательным пальцем. – День сегодня дюже хороший, да еще накануне я сидящую в камышах чапуру видел – а это знак, что ждать нам отличных вестей. Давай так: устроим соревнование по метанию ножей. Выбьешь больше меня, и отпущу вас на все четыре стороны.
– А у меня есть выбор?
Вопрос отчего-то кажется атаману очень смешным. Он хохочет так, что даже перегибается в поясе, схватившись обеими руками за опасно пошатывающиеся перила, а потом тычет меня кулаком в плечо:
– Выбор всегда есть.
– Допустим. А если я проиграю?
Григорий вмиг становится серьезным.
– Я не дурак, вижу, что вы чего-то не договариваете. В душу человеку не залезешь, если не пускают. Да и плевать. Казаков вы не трогали и не оскорбляли, дурных намерений у вас за душой я пока не обнаружил. Но мне о своих людях думать надо. Поэтому, проиграете, – придется выполнить одно дело. Опасное.
– Что за дело?
– Да тут недалеко, в подвалах бывшего магазина, завелась дрянь какая-то, мы ее Чудом-Юдом прозвали. А мы там часть запасов хранили, неплохо все обустроили – обидно. Выкурить ее не можем, а после того, как несколько человек погибли, остальные зареклись близко подходить. Ну, вот и придется вам попробовать сладить с этой дрянью. Своих людей я больше не хочу туда посылать, а вас – уж звиняй, как есть говорю – не жалко.
– Договорились, – соглашаюсь я. А что мне остается делать?
– Ну и отлично. А таперича давайте-ка отведаем щербы нашей.
– Щербы?
– Ну, как ее там? Ухи, во.
Атаман свешивается через перила и кричит во двор:
– Эй, Зин, хватит холодовничать! Ишь, расселась. Давай стол гостям накрывай!

* * *

Казаки еще в прежние времена с почтением относились к земле, которая их кормила, и к Дону, почитая его волшебную силу и уважительно называя Доном Ивановичем. И даже сейчас их кормит то, что вырастает здесь же, в многочисленных теплицах, на огородах, и то, что выловят в заливе в тихих заводях. Как рассказывает мне атаман, пока накрывают на стол в доме, попадается еще годная рыбка, правда ее стало намного меньше. Да и небезопасно нынче рыболовством-то заниматься: уж больно много гадости в водице развелось.
Вскоре нехитрая еда готова: дымится в помятой кастрюльке щерба, в плетеных тарелках – зелень и мелкая картошка, запеченная в мундирах. Тут же немного меда в жестяной пиале – атаман не без гордости сообщает, что у них есть самые настоящие пчелиные ульи. Ну и в довершение – местное вино, которое на вкус значительно лучше того самогона, которым потчевал нас Григорий совсем недавно.
Мы с Даниловым уплетаем за обе щеки всю эту вкуснятину – кажется, прошел уже не один день с тех пор, как мы последний раз ели.
– Расскажи об этом Чуде-Юде, – прошу я атамана.
– Что, уже заранее сдаешься? – ухмыляется тот.
– Просто хочу знать.
– Ну, от меня ты многого не узнаешь, те, кто смогли бы больше рассказать, не вернулись. Говорят, что там что-то вроде огромной змеи со множеством голов. На свет никогда не выходит, сидит в подвалах. Может, там есть подземные ходы, откуда она проникает в эти подвалы, я не знаю. Вот, собственно, и все.
– Н-да, негусто.
– Как есть, – атаман задумчиво покручивает ус. – И последнее: этот змей моих лучших людей на тот свет отправил.

Поглядеть на состязание собирается немаленькая толпа. Здесь и женщины с детьми, и лихие казаки – чубатые, усатые; на их поясах я с удивлением замечаю, помимо обычных ножей или шашек, настоящие кистени и шестоперы. Встречается и огнестрел, но не у каждого.
На небольшой поляне устанавливают деревянные мишени с кругами и разметкой, отсчитывают пятнадцать шагов и прочерчивают линию, из-за которой мы с атаманом будем бросать ножи. Всего три броска, по результатам которых подсчитают количество баллов. Если равенство – то бросать еще по одному до победы.
Народ шумит, веселится, предвкушает зрелище. С непривычки я мажу первым ножом мимо цели, и это почти приговор. Григорий выбивает семерку и хищно улыбается, уже предвкушая победу. Казаки громогласно поддерживают своего атамана, улюлюкают. Но признательности ради стоит сказать, что мне они не свистят, а тоже поддерживают, пусть и значительно тише. Просто свободолюбивый народ любит соревнования и зрелища, которых на нынешнем веку стало сравнительно мало, да и частенько просто не до них.
Второй мой бросок приносит пять баллов, а атаман опять заряжает в семерку. Теперь мне нужно последним ножом обязательно попадать в яблочко, да еще и надеяться, чтобы Григорий получил не больше одного балла. Учитывая, как он уверенно бросает, рассчитывать на такое не приходится.
Атаман подходит ко мне перед заключительным броском и вопрошает:
– Ты чего такой квелый? Так быстро согласился, я уж было думал, что на серьезного соперника нарвался.
– С непривычки, – говорю я. – До этого приходилось в основном топор бросать.
– Смотри, – он показывает, – ты не совсем правильно держишь. Вот так надо. Если ты метаешь лезвием вперед, большой палец направляй вдоль рукояти, а не прячь его. Ну и просто перед броском постой несколько секунд, почувствуй нож, подружись с ним.
Я следую указаниям, концентрируюсь, выдыхаю и выбиваю заветную десятку. Толпа хлопает, атаман показывает большой палец, мол, молодец. Но чуда не случается – Григорий также попадает в десятку. Он подходит ко мне, виновато разводя руками:
– Уговор есть уговор, не обессудь.
Мрачно киваю.
– Я привык держать слово.

* * *

Решаю не откладывать дело в долгий ящик, собираюсь сразу же. Данилов обеспокоенно наблюдает за моими приготовлениями.
– Я пойду с тобой.
– Нет. Я проиграл, мне и выкручиваться! Да так и удобнее будет – не привык я в паре работать.
– Ямаха, опасно же!
– Можно подумать, вдвоем намного безопаснее. Сказал, пойду один.
Разумеется, все мое оружие осталось у степных, поэтому Григорий делится со мной «Грачом» из своих запасов и позволяет выбрать топор и нож поухватистее. Дает мне и маленькую чекушку, наполненную самогоном – для храбрости. Я отказываюсь, но атаман настойчив, и после уговоров я прячу бутылку в нагрудный карман.
Снаружи занимается день, солнце уже высоко и приятно греет, без той прежней жары и духоты. Небольшой ветерок дует со стороны залива, пахнет сыростью и водорослями. Вдоль домов стоят казаки и провожают меня на это нелегкое испытание. Они все сейчас за меня, желают мне удачи, но я читаю в их глазах, что никто не верит в счастливый исход дела. Такое ощущение, что они провожают меня в последний путь.
Григорий шагает рядом, постоянно оправляя на себе рубаху, все время выбивающуюся из шароваров. Ему отчего-то неловко, но он сам вызвался проводить меня. Может, чувствует за собой вину, что подвергает меня такой опасности?
– Особые указания будут? – хмыкаю я, глядя на его треволнения.
– Да какие там! – атаман отмахивается, как от надоевшей мухи. – Ну, разве что постарайся хотя бы прогнать эту тварь, если убить не получится.
– Ага, я ее очень попрошу, вдруг сжалится…
Мы проходим мимо памятника воинам-освободителям – одинокого мужчины в гимнастерке и с шинелью на одном плече. Еще кое-где сохранился низенький заборчик с цепями, которые густо оплели ползучие растения, и еще вполне различима надпись за памятником: «Никто не забыт, ничто не забыто».
Минуем перекресток и заброшенное здание местной начальной школы, и перед нами вырастает продуктовый супермаркет. Григорий останавливается.
– Там? – я указываю рукой на бежево-серое здание.
Атаман кивает.
– Будь осторожнее.
Замусоренная улочка отзывается на мои шаги скрипом и шелестом пластиковых бутылок, сгнивших пакетов, скрежетом всевозможных жестянок. Огибаю кучи песка или земли, больше похожие на норы. На всякий случай лучше не подходить к ним близко. Дверь в магазин давно выбита, нет, выдрана с мясом – об этом говорят неровные края входного проема. Несколько просевших ступенек, и вот я уже внутри. Выуживаю из-за пояса топор, правая рука крепко сжимает рукоять «Грача». Передо мной открываются внутренности помещения: с потолка свисают оборванные провода, стеллажи повалены и изломаны, в полу – змеящиеся трещины, в которых растет сероватый мох. Сквозь выбитые стекла окон падают косые лучи солнца, отражаясь в осколках, усеявших растресканный пол. Я осторожно обхожу растерзанное помещение, стараясь шуметь как можно меньше, но получается не ахти. Красться по этому заваленному хламом полу просто невозможно. На почерневших от сырости стенах налипла паутина, в углах – заскорузлая плесень, но больше ничего особенного я в верхних помещениях не обнаруживаю. Остаются подвалы.
Я выхожу из здания и обхожу магазин по периметру. Вот она – дверка, заваленная камнями, чтобы, не дай бог, сила, обитающая внутри, не выбралась наружу. Здесь придется попотеть, пусть это не входило в мои планы – встретиться с тварью, уставшим и обессиленным от разборки завала. Но ничего не поделаешь. Сгружаю оружие в мягкую траву, снимаю косуху и принимаюсь за работу.
Через полчаса с передышками проход очищен. Уже скоро я встречусь с местным Чудом-Юдом, вот тогда и посмотрим, сможет ли тварь увернуться от внушительного топорика и раскаленного свинца. Пять минут отдыхаю, восстанавливая силы, а затем погружаюсь во мрак подвальных помещений. Здесь оказывается не так темно, как я ожидал – стены оккупированы фосфоресцирующей плесенью. На всякий случай лучше к ней не прикасаться. Ступеньки вниз скользкие, и я два раза чуть не грохаюсь на них, лишь в последний момент чудом удерживая равновесие. В нос шибает вонь – обычно так пахнет на болотце, под ногами – чавкающая грязь. Вдоль стен замечаю длинные ряды полок с запасами, поросшими паутиной: всякие баночки, жестяные коробки, бутылки с непонятной жидкостью, деревянные сопревшие ящики, покрытые синими пятнами.
Двигаюсь дальше, в глубь помещений, вдоль полок и стеллажей, пытаясь разглядеть в этом мерцающем зеленоватом свете монстра, который прогнал отсюда местных жителей. У дальней стенки обнаруживаю несколько нор, пробитых прямо в бетоне и уводящих куда-то далеко. Значит, чудище не обязательно живет здесь, возможно, лишь появляется изредка. Вот только лезть в такую нору мне совсем не улыбается.
И в этот момент я чувствую легкое дыхание сквозняка. Инстинктивно пригибаюсь, а над головой взрываются осколками банки на одной из полок. На меня сыпется штукатурка и деревянные щепки, обдает какой-то дурно пахнущей жидкостью. Стремительно разворачиваюсь и вижу, как извивается и снова собирается атаковать отвратительная огромная змеиная голова на длинной шее, покрытой слизью, а из темноты выплывают все новые и новые головы. Кажется, что им нет числа. Наконец, показывается и толстобрюхое тело с коротким мощным хвостом. Многоголовая рептилия шипит и наступает, дрожа от возбуждения, задевает балки и сшибает ящики. Пространство вокруг оглашает треск «Грача», пули выбивают из мясистого тела твари тонкие фонтанчики крови, не причиняя, на первый взгляд, особого вреда. Одна голова подбирается слишком близко, и я стреляю прямо в эту мерзкую пасть, щерящую острые зубки. Пуля пробивает ее навылет, и голова безвольно повисает на длинной шее, а рептилия рычит и начинает метаться пуще прежнего. Вспухают облачка растревоженной пыли, летят во все стороны осколки и брызги грязи.
Мне удается справиться с еще одной головой – взмах топора, и она летит в темный угол, разбрызгивая вокруг маслянистую кровь, а обрубок слепо тычется рядом со мной, пока я не подрубаю его еще раз, и лишь потом он опадает. Но все-таки отростков у твари слишком много: кажется, они атакуют одновременно со всех сторон. Одну атаку я все-таки пропускаю, и пасть смыкается на нагрудном кармане моей косухи, отрывая его напрочь. И тут же рептилия издает вопль и разом отскакивает от меня, втягивая головы. Я удивленно смотрю на нее. Чего же она так испугалась? Почему отпрянула, словно обожглась обо что-то?
И внезапно приходит догадка, когда я вспоминаю, как положил в нагрудный карман чекушку, полученную от атамана. Алкоголь! Вот чего так испугалась тварь, когда схватила зубами за куртку и расколола бутылку. Подтверждением служит и мокрое пятно на моей груди, от которого нестерпимо несет той жуткой брагой.
Я прыгаю вперед, занося топор, но рептилия шипит и спешно отступает все дальше и дальше. Она судорожно дергается, бьется о стены, крушит подпорки и стеллажи, опрокидывая запасы в жидкую грязь и нещадно давя их своим телом. В этой суматохе твари все-таки удается скрыться. Напоследок обдав меня жутким шипением с присвистом, она проявляет недюжинную ловкость и скрывается в одной из своих нор в стене.
Я перевожу дух. Пусть Чудо-Юдо и не побеждено, но зато я нашел на него управу, так что с чистой совестью могу возвращаться – уверен, в ближайшее время тварь не покажется.
После пыльного подвала солнечный день снаружи кажется раем. Я вдыхаю воздух полной грудью и подставляю лучам лицо – надо же, сдюжил! Сейчас бы как раз не помешал глоток чего-нибудь крепкого.

* * *

Григорий очень удивлен. Он смотрит на меня вытаращенными глазами, по привычке крутит ус и слегка покачивает головой.
– Неужто разобрался с этой дрянью? Победил Чудо-Юдо? Али позорно сбежал, едва завидев?
– Скорее тварь позорно сбежала, – усмехаюсь я и рассказываю ему про свои приключения в подвале магазина.
– Повезло же тебе, Ямаха, – усмехается атаман. – Видишь, получается, я тебе жизнь спас, когда настоял на том, чтобы ты бутылочку с собой прихватил. И все равно спасибо тебе за отвагу и добрые вести. Теперь, если вернется тварь, мы ее радушно встретим.

Вечером, едва только солнце на западе скрывается за домами, но ночь еще не окончательно вступает в свои права, мы с Даниловым покидаем Красный Яр. Атаман более не счел нужным задержать нас и лично возглавил эскорт казаков, проводив до окраины в обход всех ловушек для незваных гостей.
Мы выходим к остаткам Жуковского шоссе, ведущего прямиком к заводу «Атоммаш». Гудят ночные насекомые, шуршат шаровары казаков, выстроившихся цепочкой, а на все это сверху глядит кривая желтолицая луна.
– Ну, бывайте! – Григорий усмехается в усы, глядя на нас. – Дорогу-то знаете?
– Тут по прямой, не промахнемся, – отвечаю я, поправляя топор на поясе и кобуру с «Грачом», любезно подаренные атаманом. Григорий предлагал еще шашку, но я отказался – опыта в обращении нет. А вот нож взял – всяко пригодится. Данилову тоже презентовали пистолет – потертый старенький «макаров». Теперь можно смело выдвигаться – отпор, если надо, дадим и недругу, и зверю.
– Да пребудет с вами Аксинья, – говорит напоследок Григорий.
– Что?! – я круто разворачиваюсь на пятках и смотрю в невозмутимое лицо атамана. – Она-то тут при чем?!
Шилов явно озадачен.
– Ну, как же. Любимая фраза джедаев. Погоди, неужели ты «Звездные войны» не смотрел? Ну, деревня!
– Ты же вроде сказал «Аксинья»?
– Нет. Сила, – атаман внимательно смотрит на меня, будто даже с неким подозрением. – Какая еще Аксинья?
– Ладно, забудь, – машу я рукой, мы разворачиваемся к востоку, туда, где торчат трубы ТЭЦ и стоят корпуса «Атоммаша». – Нам пора.
За спинами щелкают затворы. Похоже, живыми нас отпускать атаман передумал. «Неужели из-за одного упоминания…» По позвоночнику бежит холодок, и я уже готовлюсь бросаться со всей дури в сторону, сбивая Данилова с ног, как вдруг слышу тихий голос Шилова:
– Нехай идут. Дюже хлопцы хорошие.
И мы ныряем в темноту ночи.

Глава 17
Бегство

Община атоммашевцев 

Насупленный Степаненко нервно потирает руки и пристально смотрит на нас. Невдомек ему, как это мы избежали смерти и в Республике, и у казаков, и особенно при встрече с многочисленными мутантами. Да и наше внезапное исчезновение и столь же внезапное появление вопросов добавило. Вот и сидит сейчас, морщит лоб и кусает губы.
– А вы не мыслите своими категориями. Слыхали поговорку: «По себе людей не судят», – отвечаю я на его невысказанный вопрос.
– Это в каком же смысле?
– В самом прямом. Если вы планируете использовать диверсантов, то это совсем не значит, что нас к вам заслали, и кругом одни шпионы отираются. И вообще, к людям надо помягче, а на вопросы смотреть ширше, – я издевательски копирую интонации героя «Операции “Ы”».
Моя наглость главе «Атоммаша» определенно не нравится, но мне, в принципе, фиолетово. Этого упрямого и подозрительного болвана не разубедить, он все равно останется при своем мнении. Вот только нуждается он в нас. Ну ладно, может, не совсем в нас – в Данилове. Этот разговор с самого начала бесполезен и затеян зря. В голове у меня только одна мысль: как не допустить большой войны? Кажется, выход только один – лишить атоммашевцев главной боевой единицы на данный момент, то есть дирижабля.
– Ох и наглый ты, Ямаха, – качает головой Степаненко. – Ох и борзый! Неужто совсем с головой не дружишь?
– Со своей головой, товарищ начальник, я как-нибудь сам разберусь. Без помощников.
Григорий Викторович недовольно кривится и машет рукой:
– Свободен! А ты, Иван, задержись ненадолго, поговорить с тобой хочу.

В комнате я бросаюсь на скрипучий матрас и зарываюсь с головой в подушку. Внезапно наваливается усталость – слишком много испытаний выпало на нашу долю в последние дни. А противный голосок внутри опять нашептывает, что слишком стар я стал для таких приключений. Нужны ли мне чужие проблемы? После потери близких и до недавних событий я жил исключительно сегодняшним днем и заботился только о себе, а на других мне было плевать. Да и не нужен мне был никто. Когда ты один, и за плечами нет груза ответственности, ничто и никто не стесняет тебя в действиях. Но разве сейчас что-то изменилось? Ведь главная моя цель – вырваться на волю. А проклятая Аксинья держит меня здесь, заблокировала в родном городе, воздвигла невидимую стену, которую не преодолеть. В мистику я не особо верю, так, может, просто едет крыша?
Постепенно вяло-тягучие мысли уступают место пустоте, невеселые думы выветриваются. Слишком много событий за последние дни, слишком много…

* * *

Проснувшись, обнаруживаю в помещении Данилова. Хмурый Иван сидит у стены, положив под голову валик из скатанного байкового одеяла.
– Что тебе сказал Степаненко? – я поднимаюсь и тоже усаживаюсь у стены напротив.
– У них все готово. Ходил я к дирижаблю, они там хитрую выдвижную конструкцию закрепили для сбрасывания бомб. Даже дверь расширили для этого дела. Водород уже закачали, болтается сейчас у мачты, готовенький, хоть сейчас лети. Осталось только бомбы загрузить.
– Ваня, этого нельзя допустить.
Данилов поднимает глаза – взгляд тяжелый, с вызовом.
– Есть другие дельные предложения? Мне нужно отсюда выбираться.
– По ту сторону залива такие же люди живут, – говорю, а сам недоумеваю: чего я о них так пекусь? Тут же вспоминаю о том, как республиканцы поступают с больными, немощными, слабыми и стариками, обрекая на голодное, нищее существование, рабство у степных и неминуемую смерть.
Данилов словно читает мои мысли:
– Да плевали они на нас. Думаешь, в Республике кто-нибудь заплакал бы, если бы нас с тобой туристы сожрали?
– А ты думаешь, мы Степаненко нужны? Только пока есть от нас польза. Точнее, от тебя. Я ему вообще как бельмо на глазу.
– Мы вырвемся, – убежденно говорит Иван. – Вот перебросим группу на тот берег, и улетим отсюда.
Мрачно хмыкаю и интересуюсь:
– Ты сам-то в это веришь?
И тут я вдруг замечаю в руках Данилова очень знакомую мне вещицу – бензиновую зажигалку с изображенным на ней поблекшим орденом Красной Звезды. Вижу и характерные царапины и помятости на ней. Совпадение?
– Откуда это? – показываю на зажигалку.
– Копался в вещах… сына, – эти слова даются Данилову с трудом, – вот и нашел. Талисман Миши. Он рассказывал, что выторговал его на одной станции.
– Можно?
Беру зажигалку и внимательно рассматриваю. Сомнений быть не может – та самая! Вспоминаю, как был на мели, почти закончилось топливо в баках мотоцикла, и вдруг встретил одного торговца, у которого были запасы, а расплатился с ним этой самой зажигалкой за неимением ничего другого. И именно эта зажигалка оказалась у Миши, а теперь перешла к Данилову.
А Иван продолжает:
– Ты знаешь, однажды эта зажигалка нас здорово выручила. Если бы не она… – Данилов замолкает, морщится, а потом рассказывает историю про то, как они застряли на крыше казармы в войсковой части в Бирюлево, окруженные зверюшками, почти отчаялись, но нашли канистры с соляркой и подожгли этих тварей. Возвращаю вещицу Ивану.
– Храни ее, это хороший талисман… Слушай, – немного подумав, добавляю я, переключившись уже на другую мысль, – а дирижабль охраняется?
– Еще как, – хмыкает Данилов, – там с десяток до зубов вооруженных бойцов рядом, плюс вышки недалеко. Я уже думал об этом – незаметно не подойдешь, да и время нужно – отвязать от мачты, забраться внутрь, завести двигатели. Без шансов.
Угрюмо киваю.
– Да я особо и не надеялся. Так, прорабатываю различные варианты…

* * *

Как часто мы пользуемся тем шансом, который предоставляет нам судьба? Ведь чаще всего мы его просто не замечаем, отвлекаясь на рутинные дела и заботы. Но у меня на такие шансы нюх, именно поэтому я все еще живу на этом свете. Я никогда не опускаю руки, не сдаюсь, не пасую перед невзгодами и неудачами. Иногда приходится терпеливо ждать, пока не нахожу долгожданный выход, иногда решение приходит быстро. Порой приходилось выбираться из таких капканов, преодолевать такие смертельные опасности, что, пиши я мемуары в прошлой жизни, они бы стали бестселлером. Чего стоит хотя бы битва с удивительным бесформенным мутантом-слизняком под остатками железнодорожного моста у реки Воронеж в одноименном городе. Тогда я изрядно помучался с неубиваемой тварью: каждый взмах моего топора порождал новое существо – из каждого отлетающего куска плоти тут же показывались противные скользкие выросты-ножки, и новое порожденное нечто нападало на меня, присоединяясь к уже существующему. Пули вязли, скрывались в студенистых телах, лишь немного замедляя их движение. Помогла случайность – отступая под натиском слизней, я выбрался на песчаную прогалину, и на ее границе существа замерли, осторожно пробуя конечностями песок. Они так и остались там стоять, неловко выбрасывая и тут же пряча свои отростки.
А вот еще дело было, тоже недалеко от Воронежа. Места там и впрямь загадочные, полные опасностей и аномалий. Под Старым Осколом есть карьеры, где добывали железную руду. Самые большие в Европе, между прочим! Взялся я за задание привезти с местного горно-обогатительного комбината живую веретеницу – расплодилось их там в округе, среда для них благоприятная оказалась. Раньше-то эти безногие ящерицы совершенно безобидны были, чего не скажешь о них теперь. Вроде, и размерами с тех пор не сильно вымахали, зато ядовиты стали – жалят, не хуже скорпионов заморских. Прячется гадина в лесной подстилке, под корягами, камнями, в валежнике, и не заметишь, пока не наступишь. А дело в мае было, у веретениц это как раз самый активный период. Срезал я ветку с дерева, соорудил рогатину, думал, прижму ползучую пакость к земле, а потом рукой в перчатке за хвост – и в мешок. А места красивые, ничего не скажешь. Карьеры наполовину заполнены водой, края поросли деревьями, которые клонят свои ветви к воде, но достать не могут – далеко. Правда поселился в карьерах кто-то – хлюпает громко, стонет. В общем, к краю лучше не подходить. Ну, я и объехал карьер подальше. Притормозил у одинокого столба, спешился. Иду медленно, рогатиной полегшую траву приподнимаю, выискиваю веретениц. Так увлекся, что не заметил одинокий домик в поле. Деревянный, почерневший весь, будто сгоревший, но дверь уцелела – приоткрылась, поскрипывает на ветру, будто внутрь приглашает. Заглянул я через окно – вроде бы пусто, а на покосившемся столе у стены аккурат она, веретеница, свернувшаяся в клубок. Ну, думаю, сейчас зайду внутрь, схвачу змею и обратно. К вечеру вернусь. Поздно заметил, как в темном углу шевелится кто-то, копошится в куче истлевших тряпок. Уже кинул добычу в мешок, разворачиваюсь – медведь. Небольшой, наверное, молодой совсем. Облезлый, со свалявшейся шерстью, глаза злые. Как я мог его не заметить? Посмотрел на выход – путь отрезан. Комнатка небольшая, убежать некуда, до окна тоже добраться не успею – зверю ближе. Только и успел опрокинуть стол и прыгнуть за него, когда медведь меня атаковал. Несколько минут мы боролись, обрез от удара лапой улетел прочь, и я, как мог, пытался сдержать атаку зверя. Повезло еще, что сил у него оказалось не так много. В итоге ткнул я его рогатиной в глаза, и пока он яростно бился в стены, успел мимо прошмыгнуть. Подхватил вылетевшее из рук оружие и уже собирался выстрелить в упор, как вдруг жалко стало животное. Так и оставил его в том доме, только дверь захлопнул и на щеколду запер, чтобы за мной не выскочил. А ведь думал, каюк мне наступил. Но выпутался, видать, в рубашке я родился. Особенно остро это почувствовал, когда обратно ехал, совсем про карьер забыв, и меня щупальца из огромной ямы чуть вниз не утащили. Тут, правда, уже байк выручил, не подвел, и все же. За веретеницу я тогда неплохой куш урвал. У старой знахарки, давшей мне это задание, патронов, конечно, не было, зато нашлись несколько упаковок антибиотиков, а что она дальше с той веретеницей сделала, мне уже неинтересно.
А мой наглый рейд прямо в логово к предателям? Дерзкий, сумасбродный, нелогичный и оттого неожиданный. У них оставались вещи, которые принадлежали мне, и, кроме того, они мне порядком задолжали, и я должен был их наказать. Эти люди гордо именуют себя рейдерами, а на самом деле они просто крысы, подлые и поступающие так или иначе только в соответствии со своей выгодой, идущие на любые жертвы, если это оправдано результатом. Так было и с Кристиной… Они положили ее вместе с маленьким ребенком на алтарь во имя своей никому не понятной цели, переступили через жизни, словно через досадную помеху на пути. Даже не оглянулись, не поняли, что совершили. А если поняли – то еще хуже. Тогда отморозкам не место на этой земле. Рейдеры устраивали за мной одну охоту за другой, гнали цепью, как дикого зверя, но я уходил, взрыкивая мотором байка и оставляя их далеко позади. Они чуют во мне угрозу своему существованию, своей стабильности. Я – досадливая заноза в их задницах, так как знаю слишком много: базы, схроны, кое-какие секреты – все, что можно дорого продать. Носитель конфиденциальной информации, одним словом.
Нынешнее приключение нисколько не уступает моим предыдущим, а может, в чем-то и превосходит. К тому же тут пахнет откровенной мистикой, чертовщиной, над которой я тщетно ломаю голову. Может, это и не мистика совсем, но непонятных явлений хватает, и это меня очень беспокоит. Я встречал на своем пути много аномалий, помню даже, как несколько раз проезжал через один маленький вымерший городок в Тверской области, и каждый раз он оказывался снова передо мной. Вновь – затертая табличка на въезде, будто и не было только что этих хмурых грязных улиц, выщербленных кирпичных домов, дорожного полотна в выбоинах, запруженного остовами легковушек. День Сурка, блин. Потратил я тогда полдня, борясь с аномалией, но так и не мог оставить городок позади, снова и снова он вырастал передо мной и словно насмехался над моим сознанием. Пока я, вконец вымотанный, не объехал его по длинной кривой.
Вот и сейчас эта странная девушка Аксинья, временами возникающая передо мной, преследующая меня в родном городе, воздвигла невидимую и непреодолимую стену, сквозь которую не пробраться. А ведь любое ограничение в свободе передвижения для меня хуже смерти. А теперь я узник, и кто знает, сколько продлится мое заключение? Не пожизненно ли меня упекли сюда в наказание за некоторые мои безнравственные и грязноватые дела? Порой мне приходилось убивать по заказу, особо не заботясь, что за человек передо мной. А если невидимая стена сожмется в размерах, запрет меня в рамках вот этого убежища, например?.. Слишком много вопросов…
Из мыслей меня вырывают звуки какой-то возни снаружи, за прикрытой дверью. Все нарастающий шум множества голосов, вдруг разом зазвучавших в относительной тишине коридора. И тут же взвывает аварийная сирена, противно режет слух и заставляет сердце биться учащенно. Там явно произошло что-то страшное и, быть может, непоправимое. Внешняя опасность?
Мы с Даниловым вскакиваем, на ходу собирая наш нехитрый скарб, разбросанный по комнате. Всего пара минут – и мы с рюкзаками и оружием на изготовку уже вываливаемся в пыльный, тускло освещенный коридор, по которому, сталкиваясь плечами, ругаясь на ходу, бряцая оружием и натыкаясь на внезапно открывающиеся перед самым носом двери носятся люди. Протискиваемся в общий зал – там царит паника: снуют бойцы, визжат женщины, которых чуть ли не насильно пытаются убрать с дороги, чтобы не мешались и не создавали толчею. Раздаются обрывистые команды и выкрики.
– Женщин и детей на минус третий уровень! – надсаживаясь, командует взмокший вояка, тыча пальцем в немного растерявшихся бойцов. – И перекройте проход! Жужа, мать твою, чего застыл?! Бегом на КПП наверх, надо усилить охрану. И Дюшу с собой захвати! Андрей, бери своих людей и к воротам А-4 живо! Там прорыв!
Голоса вместе с грохотом и топотом десятков ног смешиваются в жуткую какофонию, порождая еще больший хаос.
– Что случилось? – я хватаю семенящего мимо знакомого старика-торговца.
У деда трясутся губы, и от этого он заикается еще больше. К тому же его явно помяли в этой толкотне: на лбу кровоточит свежая ссадина, рукав спецовки разорван повыше локтя. Здоровенный ржавый нож вроде мачете, который дед судорожно стискивает в правой руке, выглядит скорее смешно и нелепо, чем угрожающе.
– Т-там степные, атакуют, з-заразы. Уже на нашей территории! Несколько вышек уничтожили, стену подорвали и ворвались. С-сейчас беснуются т-там, режут всех. Говорят, даже в цеха уже проникли!
– Понятно.
Я гляжу на Данилова, и он все понимает по моим глазам. Коротко кивает:
– Надо попытаться.
Мы бежим к лестнице. В общей суете до нас никому нет дела, сейчас у атоммашевцев проблемы поважнее. На удивление, старик увязывается за нами и старается не отставать, выкладываясь из последних сил. В шуме я кричу ему:
– Старче, лучше оставайся здесь, под защитой!
Но он упрямо возражает:
– Хватит, напрятался уже! Пора и честь знать!
Мы выбегаем на улицу, под хмурое небо с низко нависшими тучами. Осенний ветер ерошит мои и без того всклокоченные волосы. Данилов, на всякий случай нацепивший черные очки, оглядывается вокруг, подыскивая путь посвободнее и безопаснее. На улице такой же бардак, что и внутри. Я сильно подозреваю, что за последние относительно мирные годы атоммашевцы, сильно уверовав в собственную исключительность и силу, чувствовали себя за системой заграждений и охранных вышек в ложной безопасности. Вот и поплатились, а теперь пытаются всеми силами наладить оборону убежища.
– Туда! – я указываю рукой на свободный участок вдоль стен первого корпуса, и мы, пригибаясь, бежим по направлению к бывшему инженерному центру с выбитыми окнами, ныне заброшенному. Из окон первого этажа тянет сыростью и прохладой, под ногами хрустит раздробленный кирпич вперемешку со стеклом. Поворачиваем за угол, теперь по обе стороны от нас корпуса: справа – первый, слева – четвертый. Перед нами довольно широкий проход со строительным мусором. Бег с препятствиями, блин! Этого еще не хватало. Старик с самым страдальческим лицом хватает воздух и держится за живот. Вот чего ему в убежище не сиделось?
– Двинули, – машу я рукой, и мы бежим дальше, спотыкаясь о внезапно вырастающие на пути препятствия. И когда позади уже почти половина пути, на другом конце вдруг вырастают силуэты степных.
– Твою же мать! – ругается Данилов сквозь зубы, наблюдая, как число нападающих стремительно растет. Они еще не заметили нас, пригнувшихся за каким-то куском железа, но это неминуемо произойдет, а силы уж очень неравны.
Тут я замечаю у стены небольшой лаз в сухой траве – у самой земли, совсем неприметный, темный. Толкаю в бок Ивана, и в следующий миг мы уже втискиваемся в проем, таща за шкирку старика. Он что-то мычит с гримасой ужаса на лице, отчаянно мотает головой и упирается, но у нас совершенно нет времени выслушивать его бредни – голоса степных раздаются все ближе, – так что дед, наконец, сдается. В самый последний момент мы исчезаем в темноте лаза, проваливаемся в пустоту и, пролетев метра три, шлепаемся на что-то мягкое.
Вокруг темно, но сквозь небольшие щели и жерло лаза вверху проникает дневной свет. Пока глаза привыкают к темноте, я тихонько осведомляюсь, в порядке ли Данилов со стариком. Дед тут же начинает что-то горячо шептать, но я лишь крепче стискиваю его плечо, заставляя смолкнуть – не хватало еще, чтобы нас обнаружили. Судя по всему, приземлились мы в кучу истлевших картонных коробок и какого-то тряпья. Помещение небольшое, но в стене я обнаруживаю проход, ведущий в длинный узкий коридор.

Мы шагаем по каменному туннелю, шаги гулко звучат в тишине, затхлый воздух пахнет пылью. Снова подает голос старик:
– Нельзя нам сюда! Ой, н-нельзя! Плохое место!
– Почему?
– Это К-корпус номер четыре!
Уже собираюсь хмыкнуть «и чё?», но вспоминаю, как Рудик рассказывал про какого-то монстра. Как же они его называют? Совсем вылетело из головы.
– Погрузчик! – старик словно читает мои мысли.
– Как отсюда выбраться? Есть другой выход?
– Ворота все запечатаны, а небольших лазов много, но я точно не знаю, где они.
– Ладно, разберемся.
Мы поспешно проходим через анфиладу подвальных помещений и коридоров и утыкаемся в железную лестницу. Я решительно хватаюсь за перила.
– Опомнитесь, – бормочет дед, – там верная смерть.
– Врагу надо смотреть в лицо.
С помощью Данилова в пятиминутной борьбе с железным засовом мы выходим победителями. Петли натужно скрипят, нехотя выпуская нас из подвала, мы выбираемся на шершавый бетонный пол огромного цеха. Сквозь дыры в высоком потолке проникает свет, так что мы можем сполна насладиться видом царящего тут бардака: всюду стоят ржавые металлические конструкции, станки и короба, многие друг на друге, свисают какие-то цепи и кабели. И тут же я чувствую нечто отвратительное, тяжелое и унылое, закрадывающееся в душу.
Это Погрузчик. Я вижу его у дальней стены. Внешне он отдаленно напоминает человека (если можно представить человека добрых пяти метров в высоту), разве что руки шестипалые и неестественно длинные – если их опустить, то они волочились бы по полу. Насколько я помню из рассказов очевидцев из общины атоммашевцев, которые сумели спастись при встрече с Погрузчиком, это существо всегда что-то делает, находится в движении. Оно переставляет коробки, станки и прочие предметы с места на место, сооружает непонятные пирамиды из хлама, которые и сейчас возведены в огромном помещении в хаотичном порядке, тут же разбирает их, чтобы построить новые. Погрузчик передвигается тягучим, медленным шагом, но впечатление от такой медлительности и внешней неуклюжести обманчиво: шаг его пусть и неспешный, зато широкий, в несколько метров. Говорят, что он способен без видимых усилий разорвать человека пополам.
Погрузчик замечает нас сразу, но действовать не торопится. Он застывает – со стороны это выглядит так, будто мутант обдумывает свои действия или ожидает нашей реакции. В немного склоненной набок маленькой голове уродливого, неуклюжего на вид гиганта с длиннющими шестипалыми скрюченными лапами есть даже что-то забавное. Он как будто удивлен нежданным гостям и сейчас пытается сообразить, как ему поступить. Под его серой, в пятнах, коже вздымаются и опадают бугры мышц. Погрузчик хлопает ртом, разбрызгивая слюни, поводит плечами и едва заметно покачивается из стороны в сторону.
В моей голове растет дикая боль. Кажется, что еще немного, и она лопнет, взорвется тысячами искр, бабахнет, как хлопушка с конфетти. Замечаю, как кулем оседает на пол старик, схватившись за остатки волос, Данилов с застывшей на лице гримасой страдания цепляется за металлические поручни в стене, стискивая зубы. Моя рука шарит по поясу в поисках оружия, но пальцы каждый раз соскальзывают, становясь все более непослушными, словно после обморожения.
Погрузчик наблюдает за моими тщетными попытками с интересом. Он как будто даже улыбается, хотя понятно, что это только внешний эффект его кривой рожи. Наконец, у меня получается достать пистолет, но из пальцев словно извлекли все кости разом, и они не в силах удержать «Грач», весящий сейчас, кажется, пару десятков кило. Роняю оружие на бетонный пол, и в огромном помещении разносится звонкий металлический звук, который неприятно режет слух. И в тот момент, когда я перевожу взгляд с упавшего «Грача» на стоявшую вдали тварь, та, наконец, приходит в движение – делает первый медленный, тягучий шаг. Взмах ручищи отбрасывает внушительных размеров станок, оказавшийся на пути монстра – тот, словно сдутая ветром пушинка, отлетает в сторону, сбивая пирамиду из мусора, сооруженную вдали. Грохот ненадолго отвлекает Погрузчика, и он озадаченно смотрит на бардак, будто видит впервые. Боль в моей голове немного стихает, позволяя перевести дух и сообразить, как быть дальше. Нырять назад в подвал, спасаясь в узких коридорах, куда не сможет протиснуться тварь?
Рывком вздергиваю на ноги старика, придерживаю его за плечо, чтобы не завалился обратно, а другой рукой хватаю за плечо Данилова, недвусмысленно подталкиваю обоих в направлении лестницы, ведущей вниз. Одновременно с этим стена в десятке метров перед нами взрывается на сотни осколков, брызжет во все стороны бетонная крошка. Что-то чиркает меня по щеке, и я падаю на пол, прижимая Ивана и деда к каменному полу. По телу барабанят куски бетона, ошметки прутьев арматуры, и лохмотья штукатурки, смешанной с ошметками строительной стекловаты.
Приглушенно матерясь и отплевываясь, приподнимаю голову. Сквозь пробитый провал в стене виден присевший на одно колено степной, снова заряжающий РПГ. Снайпер, мать его! Будь мы ближе к стене, нас бы однозначно придавило или посекло осколками. Данилов и старик начинают шевелиться. Придавливаю обоих обратно к полу и тихо спрашиваю:
– Целы?
Оба отвечают утвердительно. И то хорошо. А как поживает наши милый зверек? Перевожу взгляд назад. Погрузчик цел и невредим и уже направляется к проему. Он совсем забыл о нас, поглощенный новой целью и образовавшимся выходом наружу. Замечает идущую на него тварь и степной, но отнюдь не паникует: он уже закрепил новую гранату и теперь не спеша выцеливает идущего на него монстра. Из задней части ствола гранатомета вырывается огненная струя. Увы, степной мажет – граната отклоняется в полете и пролетает над плечом склонившегося монстра, протискивающегося в пробитый предыдущим выстрелом проход. В глубине цеха ухает, летят новые осколки, глухо звенят по бетонному полу всяческие гайки и болтики, недалеко от нас приземляется жестяной щит с острыми краями. Еще немного, и устроил бы нам коллективное гильотинирование. А Погрузчик уже выбрался наружу полностью, расправил плечи и тянет лапы к человеку. Понимая, что он не успеет выстрелить в третий раз, степной роняет трубу гранатомета и, выхватив мачете, с диким криком бросается на тварь. Удар, другой. Брызги похожей на битум крови. На теле Погрузчика появляются глубокие порезы, но мут не обращает на них внимания. Он перехватывает обе руки степного, разводя их в стороны. Рывок, дикий крик… Отбросив останки, монстр тяжело топает дальше. Кажется, нам тоже пора.
Помогаю встать товарищам. Выжидаем еще немного, а потом устремляемся к пролому, стараясь не шуметь. Поднимаю оброненный пистолет и, жестом показывая Данилову и старику, чтобы пока не высовывались, осторожно высовываю голову, готовый при первых признаках опасности бежать или драться, в зависимости от ситуации.
Во внутреннем дворе царит суматоха, тут и там слышны выстрелы, крики, где-то степные с атоммашевцами уже сошлись врукопашную. Одна из вышек объята пламенем, и с нее доносятся жуткие крики бойцов охраны периметра. Впрочем, недолгие. А потом и сама вышка медленно кренится, заваливается на бок, погребая под собой своих и чужих, имевших неосторожность оказаться рядом.
Погрузчик вносит сумятицу в ряды обеих противоборствующих сторон. Он крушит головы и рвет на части тела, взрыкивает и стонет от попавших в него пуль, но продолжает двигаться дальше, сея за собой смерть. Его передние конечности уже по локоть в чужой крови, а тело усеяно многочисленными ранами.
Машу своим рукой, и мы бежим вдоль стены четвертого корпуса. Впереди, недалеко от котельной, маячит громада дирижабля, привязанного к причальной мачте. Охраны нет – у атоммашевцев сейчас более насущные проблемы. Если нам повезет, и мы преодолеем эти несколько десятков метров без происшествий, то имеем неплохие шансы выпутаться и из этой паршивой ситуации. Как же утомили меня эти забеги! В последнее время только и знаю, что передвигаюсь на своих двоих. Стоп! Байк! Я резко останавливаюсь, и Данилов по инерции обгоняет меня, толкнув в плечо.
– Ты… чего?.. – выдыхает он, оборачиваясь.
– Мне… надо вернуться… Отвязывай дирижабль, заводи двигатель, дед тебе поможет. Постараюсь быстро, но меня, если что, не ждите!
И, не дав Ивану возразить, бросаюсь назад.

Дверь в пристройку, по законам подлости, поддается далеко не с первого раза. Наконец, она со скрипом двигается вверх. Влетаю в помещение, щелкаю выключателем на стене. Лампа под потолком сварливо гудит и мигает. Слава богу, я успел собрать байк аккурат до разговора со Степаненко. Теперь он, смею надеяться, готов к новым подвигам и свершениям. Да и вещмешок мой лежит тут же, упакованный. Осталось только руки в лямки продеть, и…
– И куда это ты собрался? – голос за спиной заставляет меня вздрогнуть и схватиться за рукоять «Грача», торчащую из-за пояса.
С удивлением обнаруживаю у входа в пристройку старых знакомцев: Рудика, Меченого и почти сливающегося с окружающей действительностью Мистера Серость. Делаю шаг к ним, на ходу оценивая обстановку, и уверенно отвечаю:
– В Стаю. За подмогой. Приказ Степаненко. – Видно, что Меченый сильно сомневается в моих словах, а вот Рудик, наоборот, охотно верит.
– Да, помощь нам не помешает, – кивает он. – У Волка бойцы хорошие.
– А Григорий Викторович велел приглядывать за тобой, – еле слышно говорит Меченый. – Что-то не срастается.
– Мужик, ты вокруг посмотри! – рычу я. – Не до глупостей сейчас! Каждая минута на счету!
И все равно не верит, зараза, по глазам вижу. Впрочем, я бы тоже себе не поверил при таком раскладе. Черт, как же они не вовремя!
– А вещи тебе зачем? – это подал голос молчавший до сих пор Мистер Серость. Все трое начинают поднимать опущенное оружие. Теперь нужно действовать без промедления.
Резко прыгаю вперед, хватаю Мистера Серость и Меченого за головы и с треском сшибаю их. Оба мужика валятся на пол. Рудик делает шаг назад, и ствол его «калаша» смотрит мне точно в живот.
– Сука! – выдыхает атоммашевец, облизывая губы. – Убийца!
Останавливаюсь, примирительным жестом подняв обе руки.
– Рудик, остановись. Я не хочу никого убивать и не убил. Они, – киваю на распростертые тела у ног, – всего лишь в отключке. Придут в себя попозже. Пожалуйста, уйди с дороги.
– Ты предатель! Вор!
– Интересно, и кого же я предал? Что украл? Всего лишь забираю свое. Я никому ничего не должен здесь, а за свое пребывание расплатился сполна! Или я не прав?
Вижу, что Рудик сомневается. Хорошо, что это не Меченый, тот бы выстрелил, не раздумывая. Но время поджимает.
– Итак, мы сейчас поступим следующим образом: я сяду на свой байк, а ты даешь мне спокойно уехать отсюда. Ручкой на прощание можно не махать. Потом приводишь своих друзей в порядок и рассказываешь им какую-нибудь небылицу, почему я все же смог скрыться. За этим у тебя дело не станет – язык подвешен. Можешь, конечно, и выстрелить, но тогда до конца своих дней проживешь с пятном убийцы невинного человека на совести. Ты ведь не хочешь этого, правда?
Я медленно, без резких движений, поворачиваюсь к Рудику спиной, забираюсь в седло байка. Атоммашевец нерешительно топчется на пороге, «калаш» в его руках пляшет, смотрит то на меня, то в пол. Поворачиваю в замке ключ зажигания. Байк рокочет и трогается с места. Рудик инстинктивно отступает к стене, освобождая дорогу. Проезжая мимо, благодарно киваю ему, как бы говоря: «Молодец, ты принял верное решение». Разумеется, я мог убить его, но отчего-то стало жаль этого словоохотливого мужика. Еще несколько секунд я инстинктивно напрягаюсь, ожидая, не раздастся ли выстрел в спину. Отъехав на несколько метров, немного притормаживаю и бросаю быстрый взгляд через плечо. Рудик даже и не помышляет о стрельбе – автомат лежит на земле, а он, присев на корточки у тел товарищей, пытается привести их в чувство.
Газую и устремляюсь в проход между четвертым и первым корпусами. Приходится изрядно повилять, объезжая препятствия, а бесценное время утекает, как придорожная пыль в апокалиптических песочных часах. И тут впереди вдруг вырастает туша Погрузчика. Тебя мне еще не хватало!
Мут изрядно потрепан, многочисленные раны сочатся мерзкой бурой слизью, он немного покачивается на ногах, но упорно и так же вяло-тягуче движется навстречу.
– Что ж тебя до сих пор не покромсали эти вояки криворукие?! – зло бормочу я сквозь зубы. А потом выжимаю газ, направляя своего стального друга прямо на тварь.
Низко пригнувшись к рулю, пролетаю под выброшенной вперед левой лапой монстра, рассекающей воздух прямо над моей головой. Прохожу впритирку, рассекая лезвиями на ободе переднего колеса колонноподобную ногу. Тело Погрузчика опасно кренится назад, но я уже мчусь дальше, а в спину мне несется наполненный болью и даже как будто обиженный стон.
На открытом пространстве за корпусами все еще продолжается бой. Тут и там лежат неподвижные тела, стонут раненые, стучат автоматы, сухо щелкают тетивы луков, свистят раскрученные пращи. Похоже, атоммашевцам удалось наладить оборону, и теперь они понемногу теснят степных к пролому в стене, пользуясь превосходством в огневой мощи. Проявляя чудеса управления, Данилов удерживает свою летучую махину низко над землей. Он ждет меня, несмотря на свистящие совсем рядом пули и наполненный водородом дирижабль. Чудо, что аппарат до сих пор не полыхнул в теплом осеннем воздухе на фоне затянутого тучами неба. Впрочем, атоммашевцам нужен не только целый дирижабль, но и его пилот. Вон они, уже бегут со всех сторон, намереваясь схватить свисающие канаты и снова привязать летучий корабль к причальной мачте.
Машу руками, в надежде, что Данилов увидит меня, и отчаянно ору:
– Поднимайся! Не жди меня! Вверх!
Да, придется уходить одному. Мне бы только вырваться из оцепления и покинуть территорию завода, а там меня уже сам черт не догонит.
Тут я замечаю справа какие-то длинные доски вперемешку с железными конструкциями, наваленные так, что образуют нечто вроде высокого трамплина. Была не была!
Прибавляю газу и с диким воплем взлетаю на трамплин, ужасаясь собственной безбашенности. Будь у меня хоть немного времени на раздумья, ни за что не согласился бы на эту затею. Мелькают спицы в колесах, сливаясь в сплошное металлическое серое полотно, ревет движок, выжимая из себя все, на что он способен, ветер нещадно бьет мне в лицо. Но ему не остановить меня! Время застывает, трамплин заканчивается, и я будто повисаю на миг в пустоте, а потом лечу прямо в хмурые объятья неба. Сердце заходится. Интересно, что чувствовали раньше каскадеры, выполняя подобные прыжки десятки раз в день?
Стремительно приближается раскрывшийся зев двери кабины дирижабля. Да я же сейчас угроблю всех нас! Но байк уже влетает аккурат в нутро махины. Выкручиваю руль и тяжело падаю на бок. Хорошо, что стальной щит защищает мою ногу. Прикладываюсь головой, меня тащит по инерции, байк сдирает обшивку, переворачивает и сшибает какие-то вещи. Вижу стремительно приближающуюся противоположную стенку кабины и шваркаюсь об нее со всей дури так, что дирижабль мотает в сторону, и мы рывком теряем высоту. Только мастерство Данилова позволяет выровнять неповоротливую машину в самый последний момент. Заднее колесо байка пробивает стенку и теперь торчит наружу, в пробоину задувает ветер и треплет мои волосы, а я хохочу, как ненормальный.
С трудом поднимаюсь, бреду к Данилову и плюхаюсь на свободное сиденье второго пилота. Иван с ужасом смотрит на мой счастливый оскал, переводит взгляд на изодранные руки, свисающие клочья одежды.
– Псих ненормальный! – орет он.
– Я тоже рад тебя видеть! – хохочу я, хлопая его по плечу.
А дирижабль рвется ввысь, все дальше – от территории завода и промзоны, от залива, от маленьких домишек Красного Яра, от порта и старого города. Далеко внизу остается родной сердцу город, раскинувшийся на груди степи в месте слияния двух великих рек – Волги и Дона.
В какой-то момент мне вдруг кажется, что там внизу, среди разросшихся зелено-серебристых деревьев, на пологом берегу струящейся мутно-синей реки я вижу Аксинью. Вдруг вспоминаю ее слова, так отчетливо врезавшиеся мне в память: «Любые дороги, будь они по серебристому морю или по знойной степи, навсегда закрыты для тебя, странник. Будь ты птицей, то смог бы выбраться, ибо небесная высь не подвластна мне, но крыльев у тебя нет». На меня снова накатывает приступ безудержного смеха, и кажется, что вместе с ним мою душу покидают все страхи, тревоги, волнения и заботы последних дней.
– Вот вам всем!!! – ору я, выставив средний палец в неприличном жесте.
– Нет, ты точно тронулся, – произносит Данилов. Судя по голосу, Иван улыбается.

Часть вторая
Возвращение

Интерлюдия

На станции Печатники 

Андрей Павлович Веденеев пребывал в прекрасном расположении духа. Минуло уже три дня, как он стал Главой Конфедерации Печатников, сменив на этом посту старика Степанова. Как же долго ждал он этого дня! Терпел, проклинал, злился и мечтал. Степанов умер от старости – люди в метро столько не живут. Такова была официальная версия, и лишь один человек знал, что это не так. Андрей себя виноватым не считал – ну и что, что помог немного? Зато проводили прежнего главу с почетом – любили в Конфедерации этого идиота.
Кандидатур на место Степанова не нашлось, и выборы были лишь номинальными. Кто еще сможет руководить подземной общиной лучше, чем начальник управления безопасности? Единственным серьезным конкурентом мог стать Немов, но тот отправился в экспедицию и исчез, а выборы не терпели отлагательств – слишком много дел накопилось, а слабую общину без достойного руководителя тут же подомнут под себя другие: Ганза или Калининская Конфедерация.
Потому многим жестким решениям Веденеева не удивился никто – время непростое, надо терпеть. Первым делом Анд-рей Павлович сменил всех руководителей в Конфедерации и назначил новых. Теперь Совет, и раньше лишь в теории имеющий влияние на Главу, сплошь состоял из своих, проверенных людей, и легко было продавить любую инициативу, даже самую непопулярную. Затем Веденеев провел зачистку, убрав несогласных с его политикой. Параллельно попытался подыскать себе союзников. Жаль, Байкер так и не вернулся с документами из архива в Дзержинске – Андрею Павловичу за них знакомый брамин из Полиса обещал помощь и всяческую поддержку. Вряд ли Байкер просто исчез с задатком, решив не выполнять задание – этот странный мужик слишком дорожил заработанной репутацией и всегда возвращался. Скорее всего, в долгом пути съела его какая-нибудь зверушка, или двуногий хищник на мотоцикл позарился. Жаль, конечно, он бы еще мог послужить – немало дел, которые не под силу простым сталкерам.
Взять хотя бы убийство бармена по кличке Плесень в собственном кабаке, которое произошло перед самой смертью Степанова. Тогда вся станция на ушах неделю стояла: средь бела дня, в присутствии множества свидетелей, неизвестный взял, да и застрелил одного из граждан Конфедерации, а потом словно растворился в полумраке станции. Показания свидетелей были путаными, никто не смог достоверно описать внешность убийцы. Оно, конечно, многие из них в момент убийства уже нализались до зеленых чертей, и все же… Особенно если помнить, что, по уверению дозорных, мимо них тоже никто не проходил ни вверх, ни вниз по ветке. С тех пор ничего подозрительного больше не происходило, и Андрей Павлович успокоился, только удвоил количество дежурных на станции. Тем более, на следующий день скончался Степанов, и стало не до этого. Расследование быстро свернули – Веденеев развернул активную деятельность по подготовке к выборам и вступлению в новую должность.
Мечты сбываются! Он так долго шел к намеченной цели, вел скрытую подрывную деятельность, выискивал слабые места в работе старика, а на людях слыл его верным помощником, правой рукой. А Степанов – вот же крепкий мужик! – все никак не хотел умирать! Зато теперь можно скинуть маску, не надо согласовывать с руководством каждый шаг.
Андрей Павлович поднялся со стула, не спеша прошествовал к кривому шкафу у стены, открыл покосившуюся дверку. Внутри на одной из полок за ворохом тряпья прятался небольшой сейф. Набрав комбинацию из цифр, Веденеев открыл его и положил внутрь пухлый позвякивающий мешочек. Ухмыльнулся. Теперь договариваться с Кожуховской можно почти открыто. Главарь тамошних бандитов, Борман, давно вел дела с Андреем Павловичем за спиной Степанова, за что начальник управления безопасности покрывал его шайку в меру своих возможностей, отвлекал бывшего Главу от проблемной станции, лишь номинально числящейся в составе Конфедерации. Чем промышляли кожуховцы, Веденеева не волновало. По слухам, они держали переправу на Москве-реке, в Нагатинской пойме, управляли наркотрафиком и даже, якобы, приторговывали людьми. В общем, зарабатывали неплохо. Да, Андрей Павлович был не в восторге от сотрудничества с бандитами, а одноглазый Борман был ему откровенно неприятен, но дополнительные вливания в казну заставляли закрывать глаза на личную неприязнь. Ничего, теперь в его силах сменить власть и на Кожуховской, пусть на это потребуется больше времени. Смог со Степановым, сможет и с Борманом. Всего-то и нужно: внедрить своих людей в логово бандитов. Ладно, об этом он еще подумает.
– Корниенко!
Заскрипела дверь, в образовавшуюся щель протиснулся бочком парень, заискивающе закивал. Веденееву всегда доставляло удовольствие наблюдать, как секретарь трясется от страха перед ним.
– Слушаю, Андрей Павлович.
– Принеси-ка мне чаю из запасов. Настоящего, а не наше грибное дерьмо. И поживее!
– Сейчас все будет, Андрей Павлович. Минутку! – и секретарь шмыгнул в полутемный коридор, шаркая ботинками по бетонному полу.

* * *

Змей. Под таким прозвищем его знали те, кто пользовался его услугами. Он выполнял задания многих сильных подземного мира сего. В основном шпионаж и диверсии. Работал на Полис, фашистов и красных. Последний год примкнул к общине моторейдеров, обитающих недалеко от станции Ясенево. Их лидер, Сыч, хорошо платил и ценил услуги Змея. Работа была непыльной, но для ее выполнения нужен был дар, которым обладал Змей – быть незаметным, не позволять себя схватить, уходить от погони, растворяться в туннельном мраке, сливаться с окружающей действительностью. Змей обладал неприметной внешностью, которую сложно удержать в памяти, потеряв из виду. Обыкновенные черты лица, обыкновенный разрез глаз, обыкновенные нос и губы, жиденькие волосы – ничего примечательного. Добавить к этому ловкость, внимание к самым мельчайшим деталям и прекрасный слух, и получим Змея. Сыч сразу распознал в нем талант, перехватил, взял под свое крыло, щедро оплачивая услуги шпиона.
А сейчас задание вообще плевое: найти беглого члена Сычевской вольницы, известного как Байкер, который оставляет очень много следов. Змей сразу вышел на него, выяснил, что у байкера дела с начальником управления безопасности Конфедерации Печатников. Узнал, что они заключили сделку, детали которой Змею были совершенно неинтересны. Одно он знал точно – пусть Байкер и исчез из города, он еще вернется в Печатники рано или поздно. Пришлось немного наследить – свидетелей оставаться не должно, это одно из правил успешного шпиона. Лицо-то шпиона сотрется из памяти свидетелей практически сразу, а вот память о том, чем или кем он интересовался, останется. Рисковать не стоило. Было забавно наблюдать, как местные вояки стаптывали каблуки своих ботинок, тщетно пытаясь найти его, Змея. Он затаился, снял комнатку в местной гостинице (право, одно лишь название, а так, дыра дырой) и стал выжидать, попутно отправляя весточки Сычу. Клан байкеров нашел на своей территории голубятню с чудом сохранившимися птичками. Удивительно, как они до сих пор выжили, и их не съели хищники нового мира. А пуще того – почему голуби не мутировали в каких-нибудь кровожадных тварей сами. Как бы там ни было, голубей стали использовать в качестве почтовых – откуда бы их не запускал Змей, они всегда возвращались обратно. К их лапкам он привязывал коротенькие записки – так Сыч всегда был в курсе событий. Последняя весточка ушла почти месяц назад. В ней Змей проинформировал своего босса о том, что он напал на след Байкера, и скоро тот объявится на станции Печатники.
История Змея была любопытной. Сразу после Катастрофы четырнадцатилетнего мальчугана подобрали бродяги, поселившиеся в Лосином острове. В первые годы до них никому не было дела – каждая община была занята своим выживанием, а надежно укрытые лесным массивом бродяги не высовывались. Благо, пропитания хватало – в изобилии водились животные, в прудах полно рыбы, корений и ягод тоже в избытке. Уже тогда Змей научился слушать звуки леса, сливаться с местностью, надежно прятаться от диких животных, которые нюхом значительно превосходят людей. Но со временем выживать стало невозможно: флора и фауна взбесились, а силы и ресурсы не безграничны. Бродяг было слишком мало. Пробыв в общине несколько лет, Змей покинул ее, но почти сразу попал в плен к работорговцам в Черкизоне. В «Новом Вавилоне» он жил, а точнее, существовал долгих три года, которые показались ему вечностью. Пока не улучил момент и не перерезал горло своему хозяину. После этого началось его большое путешествие по Московскому метро. Из Полиса он перебрался в Четвертый рейх, оттуда к красным, затем на Ганзу. И везде находилась работа по его способностям – слежка, шпионаж, подрывная деятельность, воровство. Век шпиона и вора, как правило, недолог, но Змей был исключением – ему отчаянно везло. Сумасшедшее везение подкреплялось умениями, взращенными в суровом постапокалиптическом мире. В каждой общине он чему-то учился. И вот однажды к его услугам обратились псы дорог, которые щедро платили. Сыч остался доволен шпионом и сманил его к себе. Так Змей оказался на службе у рейдеров.

Фанерные стены комнатки постоялого двора пропускали практически все внешние звуки. Хочешь не хочешь, а будешь в курсе основных событий на станции. И себя следовало вести тихо, вдруг кто услышит воркование голубя и что-то заподозрит. Змей открыл сумку, висевшую на крючке, вбитом в хлипкую стену. Осторожно выудил голубя, снял узел с клюва и посадил птицу на неровный пол. Рядом насыпал щедрую горсть перемолотых зерен, обошедшихся в два рожка патронов – пшеница в подземном мире нынче редкость. Но если не кормить птицу, то она быстро ослабеет и не сможет добраться до своего дома. В ямку на полу Змей налил немного воды и откинулся на спинку заскрипевшего стула. Ждать он умел.

15-й микрорайон Ясенево, подвалы Центральной клинической больницы Российской Академии наук 

В огромном подвальном помещении было темно. Лишь пара помаргивающих лампочек у стены слегка рассеивали мрак. Здесь, на импровизированном троне из автомобильных покрышек и металлических конструкций, в которых угадывались останки байков и легковушек, восседал Сыч, главарь клана Теней, одного из самых влиятельных среди рейдеров.
Община давно облюбовала себе место в подвалах Центральной клинической больницы в одном из микрорайонов Ясенево. Место было удобное, настоящий форпост: выцветшие, но по-прежнему внушительные стены, на которых кое-где еще сохранились коробки бесполезных теперь кондиционеров, провалы окон, решетки на первых этажах. Утопающий в зелени – сейчас, с наступлением осени, ставшей буро-желтой, – двор, увитый плющом забор. В жилые помещения можно было попасть через недостроенное бомбоубежище, соединяющееся с подвалом, либо через пару отдельных, не заваленных строительным мусором низеньких дверей. Стоянку для транспорта оборудовали в одном из укрепленных помещений первого этажа, куда можно было заехать по пандусу, на верхних этажах здания устроили наблюдательный пункт, дороги к бывшей больнице расчистили и поддерживали в неплохом состоянии. Опять же, вход в метро не очень далеко, рядом – заболоченный лесопарк, докучающих соседей почти нет – крупные звери на болотах если и жили, то местной общине не мешали, а всякую мелочь отстреливали, как только она объявлялась на территории ЦКБ. И во всем этом была заслуга Сыча, нашедшего для своих людей отличную берлогу, а также поддерживающего среди буйных рейдеров железную дисциплину.
Да, проблем хватало – пришлось укреплять подвальные помещения, вручную откачивать из них воду, ликвидировать протечки, бороться с сыростью и плесенью, а также выкуривать ползучих гадов, облюбовавших теплое и влажное место. На крыше сожгли парочку гнезд вичух; обозленные птички в отместку унесли несколько людских жизней, но насиженное место покинули – иметь десятки вооруженных до зубов двуногих по соседству опасно, пусть в силе они заметно уступают, зато берут численностью.
Незадолго до того Сыч собственноручно вырвал из когтей крылатой твари неведомую зверюгу размером с поросенка, которой птички хотели пообедать. Он уже занес нож над горлом зверя, но отчего-то передумал. Может, мутант напомнил ему о домашнем питомце из далекого детства – лохматом сенбернаре, погибшем под колесами грузовика. Хотя, надо признать, на собаку пушистый рыжий зверь никак не смахивал. Сыч так и назвал его – Пушистик.
Шли годы, питомец рос и крепчал, вымахав уже за два метра в холке. Было в нем что-то медвежье, только тело немного стройнее, не такой увалень, как косолапый. Когти на лапах – словно ножи, клыки – размером с голову человека. Нрав Пушистик имел буйный, но авторитет хозяина признавал безоговорочно – склонял перед ним голову и то ли урчал, то ли порыкивал от удовольствия, когда Сыч трепал его за ушами. Но после того, как зверь задрал двоих людей, Пушистика пришлось посадить на цепь.
От основных подвальных помещений шел плавно изгибающийся туннель к подземным комнатам морга, расположенного на территории ЦКБ. Там-то и устроил Сыч своего питомца, которого проведывал теперь несколько раз в неделю. Иначе, несмотря на завоеванный авторитет, люди могли и отвернуться от него, уйти в другой клан. Никто не станет зря рисковать своей жизнью в своем же доме. Мой дом – моя крепость. И под крышей дома должно быть тихо, спокойно и безопасно. А Пушистик отнюдь этой безопасности не способствует.
Кстати, уже скоро время кормления. Сегодня Сыч решил заняться этим лично – развеяться немного не помешает, побыть подальше от своих людей, собраться с мыслями. Пушистик его поймет, зверь всегда чувствовал настроение своего хозяина. А такого верного товарища среди людей еще надо было поискать – похоже, мутант испытывал благодарность за когда-то спасенную жизнь и не забывал об этом ни на мгновение.
Рейдер вскочил на ноги и с удовольствием потянулся, похрустывая суставами. Тут же, как привидение, перед ним возник помощник по кличке Сухой, полученной за худобу. Сыч махнул рукой, мол, отвали, сейчас не нужен. Он самолично сходил на кухню за ведром с большими кусками сырого мяса недавно забитых на болотах зайцев.
– Сегодня сам кормлю, – бросил он дежурившим у входа в главный зал рейдерам и широкими шагами направился дальше, по коридорам и подвальным комнатам, по направлению к туннелю. Рейдеры с облегчением вздохнули – здоровенного мутанта в клане боялись все, за исключением хозяина, и навещать его лишний раз никто не рвался. Увлечение Сыча никто не понимал, но и перечить Самому не решались – авторитет он имел незыблемый. А уж если смог подчинить такую тварь, то это вдвойне достойно уважения.
Сыч миновал блокпост на входе в длинный темный коридор, кивнув постовым, которые дежурили здесь скорее для проформы – охранять нечего, разве что кто-то решил бы проникнуть через подвалы морга и дальше по этому туннелю, но тогда ему пришлось бы пройти мимо Пушистика. Но дисциплина прежде всего.
Мрачный туннель освещался еще хуже, чем основные помещения – в целях экономии, лампочки включали крайне редко. Чаще использовались факелы. Зато здесь можно было передвигаться свободно – все-таки не метро, где можно споткнуться о шпалы и расквасить нос. Пахло сыростью, крысиным пометом и пылью. Шаги гулко отдавались в пустоте.
Совсем некстати Сычу вспомнился недавний слет рейдеров. В последнее время такие мероприятия проходили все более напряженно. Кланы ругались друг с другом, спорили, чуть не доходило до поножовщины. Вот и десять дней назад Сыч повздорил с главарем клана Бурых и набил тому морду. С тех пор на него затаили обиду. Не хватало еще ссориться со своими! И так проблем хватает в современном мире. Но рейдеры – народ вспыльчивый, уступать не любят, даже если не правы. Упрутся, как бараны, и бодаются. Как представитель самого могущественного клана, Сыч мечтал о том дне, когда все общины рейдеров объединятся под одним знаменем. Естественно, у руля такой внушительной силы должен стоять он и никто другой. Если такое случится, то можно задуматься о том, чтобы понемногу прибрать к рукам Ясеневскую общину, а затем распространить влияние дальше по метро. Сыч был очень честолюбив.
Постепенно мысли главаря клана Теней перетекли к другим проблемам. Последняя весточка от Змея была недели четыре назад. Шпион не подведет, Сыч это знал. Тот уже напал на след ненавистного беглеца. Ямаха был сейчас целью номер один. Его следовало убрать с дороги, уничтожить, стереть с лица земли. Пока он разгуливает на свободе, репутация главы клана страдает. Ямаха плюнул ему в душу, не выполнил приказ, а позже разнес половину их убежища, прихватив с собой и вещи, не принадлежащие ему. Такого прощать нельзя – стоит дать слабину и тут же рухнет авторитет, словно лавина сойдет с горы. Люди за спиной станут шептаться, что их лидер уже не тот, постарел, а там недалеко и до бунта, который может завершиться смещением, позорным изгнанием или смертью. Поэтому Сыч поклялся, что отомстит. Поклялся самым дорогим, что у него было – своим байком, и поклялся Пушистиком. Он найдет предателя, надо лишь немного потерпеть. Скоро, очень скоро Змей пришлет весточку с почтовым голубем.
Туннель неожиданно кончился, и Сыч ступил в просторное помещение. Вытащил из-за пояса факел, зажег его и воткнул в крепление на стене. В подрагивающем свете проявились стены, покрытые плесенью и исполосованные когтями Пушистика. В темном углу звякнули цепи, и тут же помещение огласил раскатистый рык – зверь жаловался на свое заточение.
– Ну-ну, Пушистик, это же я, – подал голос Сыч.
Глава клана смело направился к мохнатому питомцу. Зашлепали шаги навстречу, и длинный язык из темноты лизнул Сыча в лицо. Рейдер засмеялся и потрепал огромную склонившуюся голову, отливавшую в пляшущем свете факела медью. В круг света ступили две мощные лапы. Царапая бетонный пол кривыми когтями, тварь ткнулась мокрым носом, чуть не свалив Сыча с ног.
– Тише, тише, – успокаивающе проговорил рейдер, – на-ка, покушай.
Он выудил из ведра и бросил несколько кусков под ноги Пушистику. Тот довольно заурчал, заглатывая мясо.
– Ешь, родной. Может быть, скоро мне понадобится твоя помощь. Ты готов к приключениям?
Пушистик рыкнул в ответ. Он никогда не спорил с обожаемым хозяином и был готов ради него на все.

Глава 1
Калуга

В небе 

Чем дальше мы продвигаемся на север, тем холоднее становится, а кабина дирижабля благодаря моим трюкам уже не герметична. Я, как мог, заткнул пробоину подручным материалом, который нашел здесь, но холодный воздух теперь проникает свободно. Все ж таки за бортом уже самая настоящая, пусть и пока еще ранняя, осень. Все чаще идет дождь, барабанит по корпусу, глухо стучит по оболочке дирижабля, монотонно шумит, убаюкивая. С небольшой качкой я уже справился, пообвык, и теперь с интересом смотрю вниз. Давно я не имел удовольствия наблюдать за поверхностью с высоты птичьего полета!
Сквозь рваные облака я вижу клочки зелени, заброшенные села и деревеньки, змеящиеся речушки и мутные озера. Вижу поля, поросшие высокой травой, осыпающиеся овраги и каменистые холмы, заброшенные карьеры шахт и скособоченные вышки электропередач.
Ветер швыряет в окна кабины горсти дождевой воды, нещадно борется с нами, сопротивляется и всячески пытается воспрепятствовать нашему движению. Можно подумать, что это Аксинья наслала непогоду, как бы бредово оно не звучало. Где-то в стороне, по расчетам, остались Каменск-Шахтинский и Белая Калитва – через них я проезжал, когда следовал в Волгодонск. Там еще остаются жители, ютящиеся в подвалах домов и редких бомбоубежищах – небольшие поселения не затронула бомбардировка, но они пострадали от всяческой нежити, расплодившейся в донских степях. Наверное, мы уже в Воронежской области – потянулись леса, сменившие южные поля и степи, поросшие бурьяном. Данилов ведет дирижабль уверенно и сосредоточенно. А поскольку погодка за бортом далека от идеальной, Ивану приходится показывать все свое мастерство.
В душе – пустота. Там, в родном городе, осталась частичка меня, будто скальпель неумелого хирурга отсек кусочек сердца. Возвращаться туда было ошибкой, но и не вернуться я не мог. И дело даже не в словах случайно встретившейся на пути цыганки, тут можно сколько угодно себя обманывать – не выйдет. Рано или поздно я должен был туда вернуться – не в этой жизни, так в следующей. Остались вопросы, но над ними я подумаю потом. А пока стоит задуматься о текущем положении дел.
Когда мы пролетаем над Воронежем, практически весь город укрыт туманом. Таким густым, какой встретишь нечасто. Если бы я верил в магию, то решил бы, что именно она тому причиной. Слишком неестественна, инородна, первобытно-пугающая эта мгла внизу. Но у нас нет ни времени, ни сил выяснять, что же там, под нами. К тому же ветер немного стихает, да и дождь уже не хлещет так сильно. Лишь редкие капли стучат по корпусу, и в этом стуке рождается удивительная мелодия природы, скорбящей об утерянном мире. Мне вдруг начинает казаться, что кто-то невидимый двигает нами, словно фигурами на шахматной доске – то уходит в глухую защиту, то разменивает нас на что-то более крупное, считаясь лишь со своими интересами. Как будто не случайна наша встреча с Даниловым, как и не случайно я оказался в родном городе. За всеми событиями будто кто-то стоит. Ч-черт, опять разыгрывается воображение! Все же на ровной твердой дороге я чувствую себя значительно лучше и увереннее.
Земля внизу сливается в сплошной зеленый массив, иногда удивленно заглядывает нам в глаза бледно-голубыми озерцами, заигрывает извилистыми речками. Сверху практически совсем не видно, что она опустела, и ее больше не топчут тысячи пыльных ботинок, не давят автомобильные шины, не перекапывают сотни рук и бесцеремонно не копаются в ее недрах. Кто знает, может, и к лучшему…

Калуга, Березуевский овраг 

Мы оказываемся в Калуге к вечеру. Не рискуя приземляться среди полуразрушенных домов, Данилов выбирает местом стоянки большой овраг недалеко от Оки. Место удачное – от посторонних любопытных глаз мы скрыты верхушками деревьев, произрастающих на склонах оврага. К тому же здесь, в низине, практически нет ветра, а огромный вековой дуб возле чудом сохранившегося каменного моста отлично заменяет причальную мачту. Надежно закрепляем дирижабль канатами и выходим на разведку. На первый взгляд опасности нет, и все же мы добросовестно шарим по кустам, ныряем из одних зарослей в другие, оглядываем ветви деревьев в поисках затаившихся хищников. Нет, все тихо. Лишь однажды спугиваем дикую собаку, устроившуюся было на ночлег в высокой траве.

– В город выберемся завтра, сейчас в незнакомых переулках слишком легко потеряться. А еще лучше, если ты останешься присматривать за дирижаблем, а я быстро смотаюсь на байке, – предлагаю я, но Данилов не согласен. Ему явно не хочется сидеть в этом овраге без дела.
– От кого его охранять? Если на меня набредет шайка головорезов, один я все равно ничего не сделаю. А вероятность, что среди них найдется пилот, ничтожно мала. Лучше поставим пару ловушек и пойдем вместе.
– Ну, как знаешь, – я пожимаю плечами.
На дне оврага, среди спутанной травы, журчит небольшой ручей. Так хочется опустить в него голые ступни хотя бы минут на десять. Но понапрасну рисковать не стоит, мало ли, что там за вода. Мы проходим сквозь мощную арку моста, соединяющего обе стороны оврага. Слева, за кромкой, проглядывает не то храм, не то церквушка. Сейчас, в сумерках, сложно рассмотреть детали, быть может, сделаем это завтра.
– Ладно, пошли обратно к дирижаблю, на сегодня рекогносцировку провели, – Иван хмыкает. – Кто первый на стреме?
– Я посижу. Спать пока не хочется.
Мы возвращаемся, и Данилов лезет в кабину.
– Разбуди меня часика через три, я тебя сменю, – обернувшись, говорит мне он и спустя мгновение исчезает.

М-да, переоценил я свои силы. Спокойная ночь усыпляет мою бдительность, затуманивает и увлекает разум, убаюкивает сознание. Клюю носом, иногда, опомнившись, принимаюсь усердно растирать щеки и лоб, но помогает ненадолго. А ведь не прошло еще и часа, как Данилов отправился на боковую. Может, пойти растолкать и завалиться самому? Толку с меня сейчас, как с охранника. Тем более, такое ощущение, что в этом овраге уже сто лет ничего не происходило. Жизнь шла мимо, сюда заглядывала изредка, словно по ошибке, а он лишь знай себе ширился, окапывался, зарастал деревьями пуще прежнего.
Стрекочут невидимые насекомые, ночная прохлада понемногу пробирается под одежду, шуршит трава… Стоп, а чего это она шуршит? Я вскидываюсь, прислушиваюсь. Так и есть, шелест и потрескивание. Словно шагает кто-то грузный, не особо заботясь об осторожности. Я нашариваю топорик, рукоять привычно ложится в руку, сразу придав уверенности. Что же там за зверь топает и пыхтит в зарослях?
Вдруг кусты впереди раздвигаются, и из лесу выходит мужик. Бросает взгляд на меня, затем переводит на дирижабль и удивленно крякает. Оружия в руках нет, агрессивным не выглядит. В темноте тлеет огонек самокрутки, зажатой в зубах. Еще пару мгновений неизвестный осматривается, а затем деловито вопрошает:
– Присяду? – и показывает рукой на место напротив меня.
Я киваю, приглашая.
Мужик плюхается на бревно напротив, скидывает свои бесформенные ботинки и с удовольствием вытягивает ноги, зарывая их в примятую траву.
– Хорошо-о! – нараспев протягивает он, одним щелчком сбивая кепку с головы на землю вслед за обувью. Я вижу, что в его спутанных волосах застряли репья, да и сам он какой-то неопрятный, грязный, и пахнет от него мерзко – застарелым потом и помойкой. Типичный колдырь.
– Лёша, – представляется он и смотрит на меня внимательно, но я не спешу называть себя. Хорошо бы понять, что это за фрукт? Почему он шляется один по зарослям? А вдруг он – лишь отвлекающий маневр, призванный заговорить, сбить меня с толку, пока остальные его товарищи незаметно окружают нас? Стоит быть осторожнее вдвойне. Я ведь не знаю, как местные аборигены настроены по отношению к гостям.
– Хорошая машинка, – продолжает Лёша, не обращая внимания на мое молчание и оглядывая проступающие в темноте контуры дирижабля. – Издалека?
– Проездом. Спасать вас прибыли.
– От кого спасать? – мужик выглядит растерянным. Он явно ожидал услышать от меня что-то иное.
Сейчас бы Данилова разбудить. Это ведь его задание, а он дрыхнет там, зараза, и в ус не дует. Но орать в ночи не хочется, и спиной разворачиваться к этому подозрительному типу тоже.
– Сигнал SOS кто давал?
– Какой еще сигнал? – еще пуще удивляется Лёша и в недоумении чешет затылок.
Тут я вовремя прикусываю язык – не сболтнуть бы лишнего. Я ведь только в общих чертах знаю ситуацию, тут Иван нужен.
– Погоди, – я нащупываю камешек под ногой, подхватываю его и заряжаю в кабину дирижабля. В тишине раздается звонкий стук по алюминиевому корпусу гондолы. Спустя полминуты в дверях появляется заспанная физиономия Данилова. Но сон тут же улетучивается, когда он видит, что я не один.

– Мало нас осталось, Сынов Сопротивления, – задумчиво говорит Лёша. – Раньше веселее было. Процветали, можно сказать.
Он выковыривает очередной репей из волос и бросает его в разведенный костерок, на котором сейчас кипятится котелок с водой. Потом скребет щетинистую щеку и продолжает рассказ:
– Нас с десяток-то здоровых еле наберется. Думаю, в этот раз у нас уже не получится захватить флаг.
– Какой еще флаг? – удивленно спрашиваю я.
– Переходящий. На самом деле там и не флаг вовсе. Книга одна затасканная. Это мы ее так зовем, флагом, в память о ролевых играх.
В следующие пару часов мы узнаем от нашего нового знакомого, что аккурат в день Хэ в Калуге проводился конвент, на который съехались ролевики с ближайших населенных пунктов. Тогда-то и состоялся так называемый Первый Маневр, положивший начало ежегодным состязаниям, целью которых являлся захват флага. Та группировка, которая любыми правдами и неправдами овладевала им, правила весь следующий год. Затем все повторялось заново. О Маневре обе стороны заблаговременно извещало Великое Жюри во главе с Буривухом (дурацкое имя; спрашиваю, что оно означает. Лёша, немного смутившись, говорит, что точно не в курсе. Кажется, так звали какого-то героя старой книги, очень-очень умного). Так группировки из года в год нещадно истребляли друг друга, и сейчас, по рассказу Лёши, представляли собой жалкие остатки внушительных когда-то групп, вконец измотанных такой жизнью. Весь год после захвата флага приходилось сдерживать орды диких, особо активизирующихся в теплое время года. Для защиты от них по улицам Гагарина, Кирова и Степана Разина был сооружен частокол, укрепленный жестяными листами и тем, что осталось от автомобилей. С юга естественным барьером служила Ока. Что там, на правом берегу реки, никто не знал. Лишь изредка вспыхивали и тут же гасли странные зеленоватые огоньки, да при южном направлении ветра тянуло таким смрадом, что у людей слезились глаза, они заходились кашлем и затыкали носы респираторами и марлевыми повязками.
У власти сейчас находилась другая группировка – Новое Братство, со ставкой в государственном университете имени Циолковского. Там же хранилась и книга, она же флаг, который Братству предстояло защищать от атак Сынов Сопротивления в следующие сутки. Что удивительно – все остальное время две группировки жили мирно, и лишь в один день беспощадно истребляли друг друга, совершали подлости, насиловали и убивали.
– А как же дикие? И не логичнее было бы не вырезать друг друга, а совместно, не растрачивая силы, обороняться от внешнего врага? – спрашиваю я Лёшу и тут же вспоминаю свой родной город, «Атоммаш», Республику, казаков и степных. Да уж, люди не меняются. Одни уничтожают других ради ресурсов и пространства, третьи четвертых – ради забавы, во имя глупых смертельных игр. Найдется еще с десяток причин, но суть одна: человек убивает человека.
– Понимаешь, – говорит Лёша, – дикие – они там, за стеной. Они как будто в другом мире. А мы все тут. Да и сам посуди, это адекватная и честная замена любой войне за власть. С тех пор, как день Хэ наступил, у нас не было ни одной революции, ни одного переворота или захвата власти. Не хочешь участвовать в Маневре – полезай в подвал, схоронись в яме, отсидись где-нибудь. Только мы так не делаем. Не в нашем это характере.
– А дикие, – встревает Данилов, – кто они все-таки? Люди?
– Там от людей уже давно ничего не осталось. Неразумные они, стадо, жаждущее плоти и крови, тупое мясо. Пули на них жалко тратить – забиваем камнями, насаживаем на колья и копья, расстреливаем из луков и арбалетов. Я уж и не знаю, что там произошло, но нормальных людей за Частоколом давно нет.
– Мы получили сигнал из Калуги…
Лёша фыркает, перебивает:
– Какой, блин, сигнал? В городе ни одной уцелевшей вышки, вся электроника давно вышла из строя. В нашей общине кроме догнивающих батареек из супермаркетов да простеньких динамо-машин ничего нет. Да и устраивает все нас. Не в обиду вам сказать, чужаки в Калуге не нужны. – Лёша переводит взгляд с Ивана на меня и повторяет: – Не в обиду.
– Да сдалась нам твоя Калуга! – хмыкаю я. – Нам и без вас есть чем заняться. А вы и дальше убивайте друг друга и с пафосом заявляйте, что не такие, как все, а особенные. А на деле – просто облекли жажду крови в другую форму, прикрылись правилами и деградируете с каждым днем!
Лёша хмурится, пытается возразить, но я его останавливаю:
– Веришь, нет, но мне по фиг. Нынче каждый сам себе доктор.
Данилов не так категоричен. Он сомневается, не скрывает ли что-то Лёша. Да и сигнал – кто-то же связывался с Конфедерацией Печатников. Разве здесь может быть ошибка?
– Я, собственно, к чему все это рассказываю, – подает голос Лёша. – Мы бы не отказались от вашей помощи в захвате флага. У вас вон какая машинка, – мечтательно бормочет он, тыкая в дирижабль, – что вам стоит забросить нас в нужное место? Всего лишь высадите нас на крышу университета.
Опять двадцать пять! Дежавю. Сколько можно-то? Мы через это уже проходили.
– Э, нет, браток, в ваших разборках мы не участвуем, это даже не обсуждается. Сами выкручивайтесь.
Лёша вздыхает.
– А если заплатим, а?
– Нет, – отрезает Данилов. – Мы тебе не какие-нибудь там наемники.
Тут уж я благоразумно молчу.
– Жа-алко, – протяжно тянет Лёша. – Ну, если передумаете вдруг, время еще есть. Если что, мы здесь недалеко – в Доме Печати, рядом с храмом. Квадратное строение, мимо не пройдете. А храм отсюда из оврага в светлое время суток виден.
Какое-то время мы еще потягиваем свежезаваренный чай, а затем Лёша нахлобучивает кепку, натягивает ботинки и откланивается.
– Что думаешь обо всем этом? – шепчет мне Данилов, когда кусты смыкаются за спиной мужика.
– Хрен его знает. Я бы валил отсюда. Что-то нуждающихся в нашей помощи не видать. Или ты хочешь остаться?
Данилов пожимает плечами.
– В любом случае завтра надо выбраться из оврага и осмотреться, – говорю ему. – Давай тогда и определимся окончательно.

Калуга, окрестности оврага 

Золотая аллея, словно оправдывая свое название, усыпана пожухлыми желтыми и бурыми листьями. За моей спиной торчит пирамидальный обелиск в честь основания города, на его облезлых гранях еще сохранились рельефные рисунки. Позади остался какой-то там НИИ из красного кирпича, больше напоминающий старинный завод или вокзал. Передо мной – желтоватый от времени двухэтажный особняк. Кажется, Лёша говорил, что это бывшее музыкальное училище, а за ним будет тот самый Дом Печати, где укрылся штаб Сынов Сопротивления. Низенькие домики и коттеджи на склоне оврага скособочились, скосоглазились и сиротливо смотрят в стороны, но в них еще чувствуется Калужская величественная старина. Отсюда и пугающий Каменный мост, упирающий свои могучие основания-ноги в дно Березуевского оврага, выглядит красиво. Да, умели раньше строить, даже сейчас глаз не оторвать.
А над всеми домами возвышаются купола храма с сохранившимися крестами – того самого, который мы заметили с Даниловым, когда встали на стоянку в овраге. Потускневшая от времени позолота все еще поблескивает, несмотря на хмурое неприветливое утро.
Я чувствую себя будто заново родившимся, когда ощущаю под собой стертое сиденье своего байка. Меня переполняет чувство радости. Вот сейчас как рвану по улочке, выжму из байка все, на что способен мой старый дружище, и все невзгоды будут нипочем. Соскучился я по ревущему мотоциклу и ветру, надувающему слегка расстегнутую косуху.
Лёша предупреждал, что за НИИ лучше не соваться. Там центральный городской парк, который облюбовала какая-то дрянь. Нынче на месте красивого в прошлом места для прогулок – рассадник злобных тварей. Так уж теперь часто происходит, что скверы, аллеи и парки лучше обходить стороной.
Взрыкивает байк, я срываюсь с места, набирая скорость. Из-под колес летят во все стороны щепки, прелые листья и ссохшиеся комки грязи. Наглым образом вторгаюсь в тишину раннего утра, распугивая мелких зверушек и птиц, облюбовавших липовую аллею, вдоль которой я сейчас мчусь. И вдруг, внезапно, перекрывая шум мотора моего двухколесного товарища, раздается чудовищный хлопок, за ним еще один и еще. Небо слева озаряется вспышкой, будто восходит второе солнце, норовя сжечь все вокруг своим огненным дыханием. Кажется, что пылает овраг. Терзаясь нехорошими предчувствиями, я резко торможу и сворачиваю к нему. Ветки кустов и деревьев хлещут меня, цепляются за одежду, хватают байк, но я упорно рвусь напролом, а в сердце растет тревога и страх.
Худшие опасения оправдываются. В овраге на земле пылает переломленный пополам дирижабль. В воздух взмывают языки пламени, доставая, кажется, до небосвода. Данилов?! Я спрыгиваю с байка, кубарем скатываюсь по пологому склону, обдирая одежду об коряги, торчащие из земли. Лицо обдает жаром, близко не подобраться. Я бессильно загребаю руками землю, рву сочную траву и до одури пинаю ближайшее дерево. Ивана уже не вернуть, не вытащить из этого пожарища, разметавшегося по дну оврага, не спасти. Как же так?! Отчего вспыхнули баллоны с водородом?!
– Красиво горит, зараза! Еле ноги унес, – слышу я рядом знакомый голос.
От облегчения хочется рассмеяться. Я заключаю в крепкие объятия раскрасневшегося Данилова.
– Жив, чертяка! А я тебя уже похоронил.
– Жив, только что дальше будем делать?
И Данилов рассказывает, как пошел к ручью набрать воды, и в этот момент с правой стороны оврага раздались выстрелы. Зажигательные или разрывные пули сделали свое дело: пробили оболочку дирижабля и добрались до баллонов, накаченных атоммашевцами водородом за неимением гелия.
– С гелием бы такого не случилось, пусть бы вышел газ, но хоть вещи свои бы спасли, – говорит Иван.
– Да черт с ними, с вещами. Цел и ладно. Чай, не богатства перевозили. Вот на чем до Москвы будем добираться – другой вопрос. Более важный и насущный.
Мы сидим на склоне холма и наблюдаем за агонией дирижабля. Для Данилова он успел стать вторым домом. Столько усилий было вложено, чтобы его дважды приводить в порядок, столько километров по воздуху пройдено. Кажется, я могу его понять. Если бы я потерял свой байк, злости не было бы предела. А перед нами пылает вековой дуб, служивший нам причальной мачтой, пламя облизывает каменный мост, который уже почернел от копоти, потрескивают и занимаются другие деревья. Хорошо, что они не сухие, иначе пылало уже бы все вокруг нас, а так, огонь, скорее всего, далеко не распространится – слишком сыро после недавних дождей, да и живые деревья горят плохо. Что ж, нам тут больше нечего делать. Разве что стоит проверить, не потерял ли я ствол и топор во время активного спуска по склону оврага. Порядок, на месте.

Мы выбираемся из оврага, туда, где лежит в траве брошенный байк. Я поднимаю своего стального друга и завожу мотор.
– Зажигательные пули, говоришь? Что ж, они за это ответят! Запрыгивай, – я киваю Ивану на место позади меня. – Едем к Дому Печати.

Глава 2
Маневр

Калуга 

Мы мчимся по Золотой аллее, преисполненные чувством мести, желанием поквитаться за уничтоженный дирижабль. Вот, значит, какова цена отказа! Не согласились участвовать в этой авантюре, борьбе за власть между двумя группировками – пеняйте на себя? Посмотрим, насколько смелыми вы окажетесь, Сыны Сопротивления, когда мы сойдемся с вами лицом к лицу. Это не издалека зажигательными пулями лупить! А знаете ли вы, товарищи, что использование зажигательных пуль запрещено Женевской конвенцией? Ну ничего, мы с вами еще об этом потолкуем. Просто так не отделаетесь, всю душу вытрясем. Я яростно сжимаю руль и закладываю вираж, едва не позабыв, что у меня за спиной второй пассажир. Данилов еле слышно чертыхается.
Добираемся до конца Золотой аллеи, оставляя позади себя шлейф сухих желтых листьев, растревоженных нашим наглым вторжением. Я направляю байк между двумя сгнившими скамейками и сворачиваю за двухэтажный домик. Прямо по курсу стоит, очевидно, Дом Печати – четырехэтажный кирпичный квадрат с узкими окнами, в лучших традициях советского строительства. Строение выглядит неприветливо: желтый кирпич покрыт разводами плесени, местами сколот. Возле входа несколько сбившихся в кучу автомобилей образуют нечто вроде бруствера, протиснуться можно только вдоль стены. Здание кажется необитаемым. Неужели Лёша обманул? Тогда что это было? Разведка перед боем? Спустился в овраг, осмотрелся, а затем дал команду на уничтожение, решив, что мы представляем угрозу? А если тут вообще нет никаких Сынов Сопротивления и Нового Братства, а нам просто задурили голову? Может, сигнал SOS дали истинные жители города, притесняемые бандитами?
Я скрежещу зубами от злости. Провели как юнцов, заразы! Торможу возле автомобилей перед входом, пинком отбрасываю лист жести, попавшийся под ноги, от досады бью кулаком по прогнившему капоту ближайшей машины. Изъеденное коррозией железо не выдерживает, рука в перчатке проваливается внутрь, и у меня не сразу получается ее высвободить.
В холле темно. На полу валяется мусор: пластиковые бутылки, остатки разодранной мебели, битое стекло, тряпье. Быстро пробегаю по лестнице, осматривая все этажи. Пусто. Везде хлам и запустение. Не похоже, чтобы кто-то держал здесь штаб. На первом этаже замечаю лестницу в подвал. Что ж, раз мы здесь, надо проверить все возможные варианты.
Железная дверь не заперта, но яростно сопротивляется, когда я пытаюсь открыть ее. Наконец, преграда остается позади. Мы слетаем вниз по ступенькам, спотыкаясь в темноте, шумим, как слоны – ни о какой внезапности уже речи не идет.
Они все там, пять человек. Сгрудились вокруг освещаемого керосинкой стола с разложенной на нем картой, увлеченно спорят, тычут в нее пальцами. Никакой охраны на входе, никаких ловушек. Что это, самоуверенность, или просто думали, что мы уже мертвы? В помещении, насквозь пропахшем сыростью, пять человек.
Первым нас замечает Лёша. Удивительно, но при виде нас лицо его озаряется улыбкой. В тусклом свете эта улыбка выглядит издевательской. Я прыгаю вперед и со всей дури бью эту наглую ухмыляющуюся физиономию. Лёша опрокидывается назад и плюхается на стол, сбивая керосинку. Растекшийся на бетонном полу керосин вспыхивает огненной лужицей недалеко от стоящих людей. Ножки стола не выдерживают и ломаются под немаленьким весом крепко сбитого мужика. Слышатся звуки передергиваемых затворов, и через мгновение на нас смотрят черные дула карабинов. Вдобавок загорается фонарик, слепя нам глаза.
Лёша размазывает по лицу кровь из разбитого носа, обиженно вопрошает:
– Совсем сбрендили, дуралеи?
– Пристрелить собак! – щербатый худой мужчина одной рукой помогает Лёше встать, пока другая держит фонарик, бьющий прямо нам в лица.
– Погоди! – резко останавливает своих товарищей наш недавний знакомый. – Тут какое-то недоразумение.
– А вдруг это наемники Братства? – подает голос другой. – Решили окончательно избавиться от нас, сыграть на опережение?
– Нет, у Братства таких девайсов нет, – задумчиво грызя ноготь на большом пальце, бормочет Лёша.
Тут я решаю вмешаться.
– Какого хрена вы сожгли наш дирижабль?!
Глаза Лёши округляются, он выглядит растерянным.
– Как? Сожгли?
Удивление вполне искреннее, или он очень хороший актер.
– Скажешь, что вы тут ни при чем?
Лёша аж заикаться от волнения начинает.
– Р-ребята, вы чего? Нам этот дирижабль и ваша помощь поз-зарез нужна была. Я надеялся, что вы передумаете, вот и обрадовался, когда увидел вас. – Лицо его мрачнеет. – Выходит, капут дирижаблю? Вот с-суки! Да ясно же, откуда ноги растут!
– Ты о чем? – вступает в разговор Данилов.
– Братство же, как пить дать! Больше некому. Прознало о дирижабле, может, и о нашей встрече в овраге тоже. И смекнули, что кранты им будут, если вас привлечем в помощь. Вот и напали!
– И как вас земля держит, таких идиотов! – в сердцах восклицаю я и прижимаюсь к прохладной сырой стенке подвала. – Где, говоришь, сидит это Братство?

Другого выхода у нас нет. После Маневра по захвату флага Сыны Сопротивления обещали нам помочь. По их информации на территории Университета для нас найдется средство передвижения, которое еще на ходу и дотянет до Москвы. Кроме того Лёша обещал помочь с бензином, который у меня практически на нуле. Придется поучаствовать в их гребаных играх, хотя нам от этого ни жарко, ни холодно. Но нельзя же спустить Братству с рук сожжение дирижабля? Не по совести это.
Эти пять человек в подвале Дома Печати – действительно все, что осталось от группировки Сыны Сопротивления. Ничего не скажешь, в незавидном положении они находятся. Представителей Нового Братства, по их сведениям, чуть ли не впятеро больше. Тут нужна хитрость.
Через пару часов обсуждений и споров у нас рождается план. Шитый белыми нитками, но другого ничего мы придумать не смогли.
Отсюда недалеко есть еще один овраг – Жировский. Прямо из него, как вспомнил Лёша, можно попасть в Калужские подземелья – старый коллектор, а уже по ним добраться до подвалов университета. Дальше будем действовать уже по обстоятельствам. Хорошо хоть точное местонахождение флага-книги известно, но без боя в любом случае не обойтись. Остается надеяться, что появление в самом логове врага хотя бы застанет защитников врасплох.

* * *

Ближе к обеду выдвигаемся к Жировскому оврагу. Сразу за храмом Покрова Пресвятой Богородицы, о чем говорит еще сохранившаяся табличка, начинается улица Карпова. Данилов вместе с пятью Сынами Сопротивления усаживаются в раздолбанный «додж». При виде него я удивляюсь, как этот пикап еще на ходу – он гремит и чудом передвигается, а когда встречается с очередной кочкой на пути, то кажется, что тут же развалится. Все в нем ходит ходуном, скрипит, стонет. Я не соглашаюсь расстаться со своим байком и осторожно следую за ними чуть поодаль, готовый к любым неожиданностям.
Данилов сидит в кузове и поглядывает назад, на меня. На его лице застыла страдальческая гримаса. Наверняка, он бы с бо́льшим удовольствием прошелся пешком, нежели трясся в развалюхе. Уж не это ли средство передвижения нам пообещали в случае удачного завершения операции?
Вдоль улицы, по которой мы сейчас едем, тянутся двухэтажные обшарпанные домики с выбитыми стеклами. Некоторые просели и покосились, из окон кое-где свешиваются ползучие бледные растения, тянет прохладой. В узеньких улочках между домами рыскают в поисках поживы облезлые собачонки. Пыль стоит столбом, но опасности нет – дозиметр молчит. Оно и к лучшему, хватит нам осложнений на пути.
Как бы там ни было, а перекресток пересекаем без видимых препятствий, разве что старательно объезжаем подозрительные ямки на дороге, наполненные зловонными лужами, да шугаем собачек, подобравшихся слишком близко. Сворачиваем на улицу Декабристов. Когда обсуждали план в сыром подвале Дома Печати, я запомнил, что затем идет улица Никитина, по которой мы и доберемся до нужного нам места. Оставляем за спиной еще один перекресток. Тут уже попадаются дома повыше, в пять этажей, между которыми приютились все такие же уютные старинные домики, которых, как я понял, так много в Калуге. Цель все ближе.

Жировский овраг и коллектор 

«Додж» и байк мы оставляем возле одного из маленьких деревянных домиков по улице Никитина, предварительно замаскировав их срезанными ветками деревьев, а сами начинаем спуск по склону раскинувшегося перед нами оврага. Ноги скользят по траве, поэтому двигаться приходится осторожно, благо, склоны пологие. Вскоре разросшиеся кроны деревьев надежно укрывают нас от посторонних глаз.
Несколько раз в овраге на глаза попадаются практически полностью разрушенные деревянные строения и разваленные частные домики. Иногда дорогу приходится буквально прорубать – Ивану с его ножом несподручно, а вот я усердно машу топором, помогая Сынам Сопротивления. Сейчас все пятеро непривычно молчаливы и насуплены – слишком многое стоит на кону. Возможно, предстоящий Маневр станет последним, если одна из группировок окончательно прекратит свое существование.
Под ногами хлюпает вода. Тут главное – не угодить в какую-нибудь трясину, не подвернуть ногу. Движемся медленно, осторожно прощупывая каждый метр. Слава богу, идти недалеко: срубив очередную ветвь, густо поросшую бурой листвой, мы выходим к каменному входу в коллектор. Массивные каменные блоки, кирпичная арка. Да уж, калужские подземелья попахивают стариной. И не только ею, к сожалению: воняет здесь как в выгребной яме!
Прежде чем мы ныряем в этот зловонный колодец, до наших ушей доносится протяжный заунывный звук, будто кто-то приложился к огромному горну.
– Началось! – глаза Лёши сверкают, он слегка улыбается. – Буривух объявил о начале Маневра!
Мы натягиваем резиновые сапоги – Сыны Сопротивления позаботились о комфорте перед началом нашего опасного приключения. Сапоги весьма кстати – окунать ноги в зловонную жижу, медленно сочащуюся из всех щелей в коллекторе, очень не хочется. Ноги и без того вязнут в грязи, стоит нам шагнуть в темный провал коллектора. Вспыхивают фонарики, освещая каменные своды, подернутые плесенью и мхом.
– Осторожно, не поскользнитесь, здесь может быть полно ржавых железяк, – бормочет Лёша. – Не хватало еще подохнуть от заражения крови.
Пятна света пляшут по стенам, когда мы осторожно продвигаемся вглубь. Чавкает болотце под ногами, кряхтят Сыны Сопротивления, тихонько поругиваются. Кое-где на стенах встречаются нацарапанные фразы и рисунки, но у нас нет времени их разглядывать. Сейчас главное – скорость и внезапность.
Ржавые скобы, рассыпающиеся решетки и трубы торчат повсюду. Я уже пару раз ощутимо приложился лбом, и теперь втягиваю голову в плечи, пригибаясь. Случайно касаюсь каменных стен – на перчатках остается дурно пахнущая слизь. Тишину нарушает журчание многочисленных ручейков. Хорошо, что на поверхности нет ливня, иначе нам бы здесь не пройти: мощный поток воды просто сбил бы нас с ног, и мы навсегда сгинули бы в этих негостеприимных подземельях.
Преодолеваем пару врезок – в основной коллектор выходят широкие бетонные трубы, по которым стекает мутная вода. Идти становится немного легче. К тому же на нашем пути начинают попадаться дохленькие растения, упорно цепляющиеся корнями за трещины в кирпичной кладке. Эти бледные тоненькие стебли с малюсенькими листьями покачиваются от легкого сквозняка и слегка фосфоресцируют в темноте. Нам же любой источник света сейчас кстати. Кое-где под потолком торчат корни – деревья сверху проросли прямо в коллектор. В наплывах каких-то минералов и солей плавают кувшинки.
– Лёша, – как Данилов не пытается шептать, в замкнутом пространстве коллектора эхо отражается от стен, – надеюсь, ты знаешь, куда идешь?
– Тссс! – самый массивный из Сынов Сопротивления оборачивается и прикладывает палец к губам, – здешние подземелья любят тишину. Не стоит нарушать это правило. Тем более, мы здесь гости незваные.
Еще метров двадцать шагаем в молчании.
– Знаю, – тихо добавляет, наконец, Лёша. – Уж поверь. Выведу, куда надо.

К рептилии, вынырнувшей из бокового хода, мы оказались не готовы. Лишь в последний миг я услышал шелест и оттолкнул Данилова в сторону. Через секунду туша огромного ящера сбивает меня с ног. Инстинктивно выставляю руки вперед, защищая лицо и готовясь к худшему, но Сыны Сопротивления уже оттаскивают тварь за хвост прочь от меня. Та извивается, рычит и пытается ухватить кого-нибудь клацающими зубами. С виду она похожа на крокодила: ящерицеобразное тело, плоская голова, широкий хвост, перепонки на шести лапах, по всему телу – шипообразные наросты. Иван полосует ножом хитиновую морду твари, не причиняя ей видимого вреда. Потом рептилия все-таки вырывается, сбивает двоих Сынов Сопротивления с ног и бросается на меня. Но ко второй встрече я уже более подготовлен. Выхватываю топор и прочерчиваю в воздухе кривую. Лезвие вгрызается в плоть, но удар выходит скользящим, оставляя на морде твари лишь глубокую царапину. Агрессивный хищник и не думает отступать. Разбрызгивая хвостом вонючую грязь, он скалит пасть и готовится к новому прыжку. Похоже, главным врагом он выбрал Лёшу.
Взмах хвостом, и Сын Сопротивления отлетает в сторону, крепко приложившись лицом к заплесневелой кирпичной стене и сползая по ней в вонючую жижу. Кулаком растирая по лицу кровь пополам с грязью, другой рукой он тянет из-за пояса обрез, чем-то похожий на мой, хрипит:
– Сейчас накушаешься свинца, сука!
Но стрелять нельзя – мы и так изрядно нашумели, а грохот выстрела тут явно будет подобен пушечному залпу. Прыгаю вперед и не слишком изящно тычу топориком в морду твари. Мне отчаянно везет – кончик лезвия попадает в глаз рептилии, отчего тот лопается. Хищник ревет, бьется об стену, а я, улучив момент, что есть силы рублю гада по незащищенной шее. Брызжет темная кровь, тело рептилии заходится в конвульсиях, а мы спешно ретируемся, чтобы хвост, шлепающий по воде и поднимающий тучи брызг, случайно не зацепил кого.
– Все целы? – Лёша все трет разбитый нос, попутно оглядывая своих людей, а затем поворачивается ко мне: – Спасибо. Быстро ты с ней разобрался.
Я только отмахиваюсь, хотя, что уж греха таить, доволен.
И снова зловонная жижа под ногами, ржавая арматура и каменные своды. Снова плеск воды и семь пар резиновых сапог на ногах людей, продвигающихся все дальше по старому коллектору. Осуществима ли наша затея, или через минуту из очередного бокового ответвления выскочит еще какая-нибудь тварь?
– А что за Великое Жюри? Кто они? – задает вопрос Данилов, не выдерживая тишины.
– Люди, духи, боги – выбирай, какой вариант тебе больше нравится. Не видели мы их, только получаем весточки от них иногда, да о начале Маневра оповещают. Вы и сами слышали сигнал, – подает голос щербатый мужик, который при первой нашей встрече активно выступал за то, чтобы пристрелить нас с Иваном.
– То есть не пойми кто решает, когда вам поиграть в войнушку? – не унимается тот. – А вы и рады?
– Не начинай опять, а?
– Молчу, молчу, – Данилов примирительно разводит руками.
Мы минуем пару поворотов, сворачивая то налево, то направо. На всякий случай я пытаюсь запомнить дорогу, куском кирпича рисуя на стенах стрелочки. Если Сыны Сопротивления мои действия никак не комментируют.
К нашему счастью, рептилии на нашем пути больше не попадаются. Вскоре мы упираемся в ржавую решетку, которая отлетает в сторону при первом же рывке. Лёша хмыкает:
– Ну вот, а вы сомневались! Надеюсь, нас там не поджидает засада или растяжка. Но если что, братцы, не поминайте лихом.
И он первым скрывается в темном узком коридоре. Следом просачиваемся и мы, осторожно ступая по покатому бетонному полу. Каменные своды остались позади, вокруг – бетонные плиты, сквозь стыки сочится влага, под ногами шуршит всевозможный мусор. Но вонючая водичка осталась там, за спиной, что не может не радовать.
Коридор ощутимо забирает вверх, но идти пока комфортно. Мы не торопимся, медленно перебираем ногами, готовые к любой западне, пролому или яме – не хватало поломать себе ноги, в двух шагах от цели. Иногда под подошвами хрустят кости, но нам не хочется выяснять, кому они принадлежат.
– Где-то здесь должен быть вход в подвал университета, – шепчет над ухом Лёша.
Низенькая дверь, и впрямь, находится быстро. Коридор выводит прямиком к ней.
– Для гномов ее, что ли, делали? – бурчит Данилов, оглядывая ржавый замок.
Кругом паутина, на которую налипла грязь. Видно, что здесь давно не было ни одной живой души. Крысы не в счет – сомневаюсь, что у них есть души. Эти мелкие твари сейчас пищат и копошатся в отсыревших коробках и ящиках у стен, в ворохе сгнившего тряпья. При свете фонаря я вижу, что они не опасны. В метротуннелях встречаются куда более опасные особи, эти по сравнению с ними – сущие задохлики.
Замок в двери – не преграда, его ригель, изъеденный коррозией, рассыпается, когда я дергаю за ручку. Дверь тут же слетает с петель, и мы едва успеваем отпрыгнуть в сторону.
– М-мать! – ругается Данилов сквозь зубы – край двери застыл всего в паре сантиметров от его ног.
– Нельзя поаккуратнее было?! – шипит щербатый. Он явно хочет добавить что-то еще, но Лёша взмахом руки обрывает неначатую перебранку. Оно и к лучшему – я как раз прикидывал, что у ретивого бойца по-прежнему избыток зубов в пасти. Щербатый что-то бухтит, прожигая меня взглядом. Надо повнимательнее за ним следить, от такого вполне можно ожидать удара в спину.
Короткая лестница выводит нас в затхлый подвал университета. Сквозь узенькие, забранные решетками окошки в подвал проникает дневной свет с улицы, и в этих светлых пятнах столбом стоит пыль. В подвале ожидаемый беспорядок: повсюду истлевшая бумага, разломанные ящики с хламом, гнилые доски, у стен свалены железные прутья, поломанные парты, стулья, лавки. Пищат крысы, недовольные нашим вторжением в их владения, но главное – подвал кишит блохами. Они прыгают на лица и руки, кусаются, раздражают. Только чумы нам какой-нибудь не хватало!
Торопливо оглядываю интерьер:
– Кажется, есть идея.

Калужский Государственный университет им. К.Э. Циолковского 

Густые кусты с еще не облетевшей листвой на выходе из подвала оказались весьма кстати – семь человек за ними вполне смогли укрыться. Пока все идет без сучка и задоринки, если не считать рептилии в коллекторе, ну это уже издержки нашего мира. Легкий ветер гуляет по двору перед КГУ, пригибает высокую траву, сдувает пыль с карнизов здания университета.
– Подождем немного, – шепчу я Лёше. – Пусть разгорится, как следует.
За спиной сквозь подвальные окошки видно, как там пылает огонь – ящики, мебель и бумага занялись в два счета. По моим расчетам, дым скоро проникнет в помещения выше, и, надеюсь, немного отвлечет охрану. Да и видимость станет похуже. Пока выжидаем. Да и передохнуть не помешает после марафона по канализации.
– Итак, ты говорил, что в курсе, где находится твой флаг. Не поделишься информацией?
Лёша кивает.
– На первом этаже актовый зал. Флаг лежит на постаменте.
– Вряд ли вся охрана сосредоточена в одной комнате, – размышляю я. – Было бы глупо. Напомни, сколько у Братства человек?
– Не считая тех, кто сейчас на Частоколе, человек двадцать.
– Ладно.
Недалеко от нашего убежища я замечаю окно без стекол и пихаю Лёшу в бок.
– Сейчас разведаю.
Подползти и подтянуться на руках – дело несложное. Взгляду открывается полутемный коридор или холл, в котором уже вихрятся клубы дыма. Вдалеке слышны крики.
– Ты не высовывайся так сильно, – слышу голос Лёши позади, – а то снимут еще ненароком.
– Далеко отсюда до актового зала?
– Метров пятьдесят по коридору. Попробуем, – отвечает он на мой следующий вопрос, уже готовый сорваться с уст.
Тем временем, паника внутри нарастает. Голоса слышатся все ближе.
– Скоро во двор выбегут проверить. Пора, – заключает Лёша.
Через минуту мы все уже внутри, жмемся к квадратным колоннам. Дым разъедает глаза – уж и не знаю, союзник он нам, или противник.
– Что ж, Алексей, времени у нас в обрез. Веди, а то скоро станем, как слепые котята.
Крадемся вдоль стен. С каждым пройденным метром видно все хуже, глаза слезятся, дышать непросто. Едкий дым заставляет сжиматься горло в спазмах. Вдруг откуда-то сбоку выскакивает человек с «калашом» наперевес, налетает прямо на Лёшу, и лишь тогда замечает Сынов Сопротивления. Но предупредить товарищей боец не успевает – могучий удар обрушивается на его голову, отправив в нокаут. Лёша довольно хмыкает, потирает руку. На мгновение мне кажется, что он получает от этой операции удовольствие. А если задуматься, то, наверное, так и есть – ведь настоящий Маневр берет начало от ролевых игр, ради которых и съезжались люди из других населенных пунктов в Калугу. Я вижу в этом лишь неоправданную глупость.
По пути мы обезвреживаем еще двоих: одному сворачиваем шею, другому везет больше – сломанная кисть и отключка из-за пережатой сонной артерии. Наконец, перед нами слегка приоткрытые двери актового зала.
Лёша оборачивается ко мне, подмигивает:
– Уж как повезет, братуха. Помирать, так весело!
В следующую минуту он рывком распахивает дверь так, что она чуть не слетает с петель.
Мы вваливаемся в задымленное помещение и бросаемся в разные стороны вдоль стен. Щелкают выстрелы, за спиной кто-то охает. Открываем огонь в ответ. Слышен звук падающих тел, грохот, трехэтажные матюки. Метрах в десяти от меня виден постамент. Вероятно, именно там искомая книга. От стены слева отлипает фигура и бросается вперед. Узнаю Лёшу. Он держится за плечо, левая рука безвольно болтается – видно пуля зацепила.
Стреляю в ту сторону, откуда видны в дыму вспышки. В ответ меня накрывает очередь из автомата: пули вгрызаются в стену над головой, выбивая куски штукатурки и бетона. Падаю на колени и ползу за перевернутую лавку, умом понимая, что от пуль она меня не спасет. Но хотя бы скроюсь из вида охранников. И в этот момент слышу торжествующий вопль Лёши, перекрывающий звуки выстрелов.
Сразу стихает стрельба, из укрытий выглядывают защитники и оставшиеся в живых Сыны Сопротивления. Все трут глаза и надсадно кашляют – дым забивает легкие. Ищу Данилова и нахожу его целым и невредимым, лишь на лбу кровоточит длинная царапина. А посреди актового зала стоит на неверных ногах, покачиваясь, как маятник, Лёша, и в его вытянутой руке – книга. Тот самый флаг, ради которого все это затевалось. Слезящиеся глаза Сына Сопротивления излучают радость, он пытается улыбнуться, но из угла его губ тянется струйка крови, ноги подкашиваются, и он оседает на пыльный пол, вывернув простреленную руку под неестественным углом.
Все, кто остался в живых в комнате, устремляются к нему, склоняются над телом. Я отталкиваю в сторону кого-то, стоящего на пути. Взгляду открывается уже бездыханное тело, с десятком пулевых ранений в груди, явно несовместимых с жизнью. Но все-таки, прежде чем замертво свалился на пол, он сумел добраться до флага и положить конец бойне. Бросаю мимолетный взгляд на книгу, выпавшую из его рук – стертый до дыр мягкий переплет и частично уцелевшее название: «..тро..33». На лице Лёши навсегда застыло выражение счастья.

* * *

Из Сынов Сопротивления выжило трое, но сейчас, по окончании Маневра, они с Братством вновь единое целое. У них общие цели и задачи, все другое отодвинуто на год, когда они снова станут выяснять, кто достоин быть у руля. По сути, смена власти мало что меняет. Просто одни шизики сменили других.
– Надо проинформировать защитников Частокола. Отправьте гонца к лейтенанту, – распоряжается щербатый. После смерти Лёши он считает себя главным. – И «додж» наш пригоните.
В кузове «доджа» привозят и мой байк. Стаскивают на землю, и один из местных тут же усаживается на него, закинув одну ногу на руль и изображая, как он мчится на железном коне. Я подхожу и грубо спихиваю его с седла, а потом еще и отвешиваю подзатыльник.
– Никогда не садись без спроса на чужой мотоцикл!
Мужик обиженно ворчит, но ретируется, не посмев встретиться со мной взглядом. Я откатываю байк под одинокое деревце возле какой-то низенькой, словно вдавленной в землю хибары. Затем присоединяюсь к Ивану, беседующему с новым главой Сынов Сопротивления.
Мы бредем по территории университета. Как же хорошо оказаться на свежем воздухе после задымленных помещений!
– Флаг ваш. Мы выполнили свою часть сделки. Не пора ли рассчитаться? – спрашиваю я.
Щербатый недовольно хмурится, а потом коротко бросает: «Идем!», и ведет нас к низенькому гаражу, скрытому разросшимися деревьями.
– Шустрик! – зовет он одного парня, крутящегося недалеко, – тащи ключи!
С протяжным скрипом уходят вверх ворота, открывая нам богатства, которые скрываются внутри. Богатства? В гараже догнивают остовы легковушек, в кучу свалены всевозможные запчасти.
– Вот, – палец Щербатого тыкает в одну из легковушек. – Забирайте, пользуйтесь.
– Вот это корыто? – Данилов в недоумении осматривает машину, пинает сдутые шины, ковыряет ногтем ржавый корпус. – Хочешь сказать, она на ходу?
– Конечно, нет. Ее нужно сначала починить, – в голосе Щербатого явно слышна издевка.
– Так дело не пойдет. Дайте хоть «додж», – вклиниваюсь я.
– Он нам сейчас очень нужен, – отрезает Щербатый. – Да и не доберетесь вы на нем до Москвы – сдохнет по пути, где будете запчасти искать?
– Ты хочешь сказать, что мы рисковали жизнью ради этого говна? – начинаю закипать я. – Думаешь, развели, как лохов?! Ни за что не поверю, что у вас на всю общину только это гнилье!
Щербатый будто бы виновато разводит руками:
– Я ни при чем. С вами Лёша договаривался. Инструменты найдутся, можете задержаться тут на несколько дней, пока не почините. Это все, что я смогу для вас сделать.
– Э, нет. Так не пойдет. Сделка есть сделка, – отвечаю я.
– А здесь у вас что? – Данилов показывает в глубь гаража, где стоит что-то, накрытое брезентом. Щербатый заметно бледнеет.
– Не тронь!
Но Иван уже тянет брезент за край, стаскивает на пол.
– Ба! – выдыхает он. – Ты только глянь, Ямаха! – Я тихонько присвистываю, восхищенно рассматривая сокровище, еще недавно скрытое от наших глаз – шесть мощных колес, пузатый кузов, знакомые очертания «морды».
– «Мурашка», – со знанием дела говорит Иван, подтверждая мою догадку.
Смутно вспоминаю, что накануне войны презентовали эту диковинку, созданную на основе некогда популярной «буханки». От предка она унаследовала кабину, двигатель, некоторые узлы и агрегаты. Иные гидравлика, модернизированные шасси, шины сверхнизкого давления рассчитаны на то, чтобы с легкостью преодолевать небольшие болотца и топи. Несмотря на облупившуюся кое-где краску и несколько вмятин выглядит «Мурашка» внушительно, и видно, что за ней ухаживают, холят и лелеют.
– Значит, ничего другого нет? – вкрадчиво спрашиваю я.
Щербатый пятится.
– Я не могу вам это дать, сами должны понимать. Ладно, берите «додж», – быстро-быстро говорит он.
– Погоди-ка. Ты сказал, что пикап не выдержит, сломается. Как-то не хочется топать пешедралом до Москвы и быть схарченными мутантами по дороге! Лёша обещал нам нормальную  машину, а слово нужно держать. Мы забираем вездеход.
– Эй! Кто-нибудь! – Щербатый устремляется к выходу из гаража, но я преграждаю ему путь.
– Далеко собрался?!
– Помогите! Грабят! – рука Сына Сопротивления тянется к торчащему из-за пояса «макарову». Э нет, дружок, так не пойдет! Апперкот выходит отменным – мужик падает на землю и затихает.
– Глянь, как у вездехода с топливом, – говорю я Ивану. Но это излишне, он и сам уже бросился проверять, в каком состоянии «Мурашка».
Через минуту до меня доносится:
– Почти полный бак, и ключи на месте.
– Тогда выводи букашечку! Я за байком!
Через минуту ревет двигатель, и Данилов выезжает из гаража, отодвигая в сторону или попросту давя сгнившие машины, разворачивается на газоне, оставив на сыроватой земле глубокие следы, и устремляется к воротам. Я запрыгиваю в седло байка, завожу движок и направляюсь следом. «Мурашка» сносит самодельные ворота, даже не заметив их, и вываливается на неширокую улицу. Напоследок, по укоренившемуся обычаю, я показываю средний палец ошалевшим охранникам. Слишком поздно они спохватываются, сообразив, что мы самым наглым образом реквизировали их вездеход. Мимо проносятся пятиэтажные обветшавшие жилые дома, а впереди угадывается Частокол, через который нам надо прорываться хитростью или с боем. Другого не дано.

Глава 3
Дорога

Калуга – Киевское шоссе – Калужское шоссе – Варшавское шоссе – Симферопольское шоссе – Домодедовское шоссе – М-4 Дон – Видное – Белокаменное шоссе – Каширское шоссе 

Лейтенант глядит на меня с подозрением. Ему слабо верится, что нам отдали вездеход и позволили покинуть пределы обжитых районов, выбраться за Частокол. Он уже в который раз снимает свою мятую фуражку цвета хаки, усиленно трет лоб и водружает ее обратно.
– Мне уже доложили, что Сыны Сопротивления захватили власть, – говорит он. – И я нутром чую, что вы приложили к этому руку. – Затем после секундного замешательства продолжает: – Но я искренне не понимаю, зачем вам за Частокол?
– Задание, – коротко отвечаю я. – Чрезвычайной важности.
– Наверное, вы слабо представляете, что там, – его волосатая рука указывает на север. – Пройдемте, – добавляет лейтенант, показывая на деревянную лестницу-пристройку сбоку от ворот.
Знаками велев Данилову оставаться в вездеходе, нехотя следую за ним. Нельзя показывать нетерпение и беспокойство – лейтенант может что-то заподозрить, а на лесах, опоясывающих Частокол, и на невысоких вышках достаточно вооруженных солдат. Лёша упоминал, что охрана не участвует в Маневрах, а несет постоянную вахту, подчиняясь существующей власти. Группировки также помогают солдатам, но в основном охрана периметра лежит на этих суровых военных.
Взбираемся на галерею. Сверху открывается жутковатый вид: по другую сторону от Частокола среди развалин домов и покореженных автомобилей, по битому стеклу и кирпичу, усыпавшим мостовые и дорожное полотно, бродят они. Дикие. Издали они напоминают тощих бомжей, покалеченных суровой жизнью, доходяг, рыщущих в поисках черствого заплесневелого куска хлеба. Я гляжу на них со смотровой площадки и чувствую горечь, смешанную с брезгливостью.
– Ну что, не передумали? – ехидно интересуется лейтенант.
Я мотаю головой.
– Не вижу ничего, что могло бы меня испугать.
– Ну-ну, – лейтенант снова трет лоб, – тогда не смею больше задерживать.
Я бросаю взгляд на низкое хмурое небо, в котором где-то далеко кружат птички. Отсюда они выглядят вполне безобидно, вот только безобидных существ на поверхности не осталось.
– Открывай! – рявкает лейтенант.
Я вздрагиваю от его резкого голоса. Оглядываюсь, не заметил ли кто случайно моего кратковременного испуга, но все на стене не сводят глаз с диких. Не понимаю, чего их бояться? С виду ходячие скелеты, немощные, еле держащиеся на своих ногах-тростиночках. Таких мизинцем толкни – завалятся на пыльную мостовую и товарищей за собой потянут, как костяшки домино.
– Чего застыл, дурак? Открывай, говорю! – обращается лейтенант к солдату внизу.
Я вдруг понимаю, что за этой показной, намеренно грубой и резкой фразой лейтенанта тоже прячется страх. Он боится, как и все здесь. Только его подчиненные не стесняются делать это в открытую, не заталкивают чувство страха поглубже в душу, прижимая сверху мешками солдафонской грубости.
Медленно скрипит и ползет в сторону створка самодельных ворот – стенка бывшего «икаруса» с решетками вместо стекол на бывших окнах. Я киваю Данилову внизу – он следит за мной сквозь лобовое стекло «Мурашки». Мол, готовность номер один – ему первому прокладывать путь по этим замусоренным улицам прочь из города.
– Поторопитесь, – бледнея, говорит мне лейтенант, и голос его отчего-то разом становится сиплым.
Я и так все понимаю, не вчера родился. Если здоровые вооруженные мужики трясутся перед этими на первый взгляд безобидными бродягами, значит, все не так просто. Либо есть еще опасность пострашнее диких.
– Долго держать открытой дверь не будем, у вас полминуты, чтобы убраться отсюда, – лейтенант с сожалением смотрит на «Мурашку» и добавляет: – Ума не приложу, зачем Бес (вот, оказывается, как кличут Щербатого!) отдал вам машину! Я бы ни за что так не сделал.
– Потому-то ты и торчишь на стене, а Бес – в штабе, – парирую я.
Надо действовать быстрее, пока наш обман не раскрыт. Я уже вижу, как из-за ближайших домов выныривает фигура запыхавшегося гонца, он на мгновение опирается о кирпичную стену, вытирает второй рукой взмокший лоб и тут замечает нас и застывшую «Мурашку». Гонец тут же начинает махать руками, отлипает от стены и спешит к нам изо всех оставшихся сил, выкрикивая что-то на ходу.
– Гляди-ка, никак Шустрик к нам торопится, – лейтенант тоже замечает гонца.
Нет смысла ждать дальше – на стене торчит с десяток вооруженных людей. Надо быстрее сваливать.
Спрыгиваю с лесов, опоясывающих кривой Частокол, на деревянный настил внизу. Доски подо мной приятно пружинят, скрипят, я кувыркаюсь вперед, вскакиваю на ноги и мчусь к прислоненному к столбу с останками дорожного знака байку.
Данилов уже понял все без слов. «Мурашка» ревет, пыхтит, надвигается на охранников, застывших возле открывшегося прохода и внимательно следящих за улицей на той стороне, выставив вперед самодельные пики, карабины и охотничьи ружья.
– Задержать… Убили… – доносится вопль гонца. Подозрительный лейтенант понимает с полуслова. Чертыхаясь, он вытаскивает из кобуры пистолет, но я уже ныряю за корпус вездехода. Только вот что делать дальше? До байка несколько метров по открытому пространству.
Выручает Данилов – выворачивает руль и сносит подпорки, на которых крепились леса. Все, кто торчал там, наверху, у ворот, на смотровой площадке, сыплются вниз, как карты из колоды в руках неумелого фокусника.
Молодец, Иван! Киваю ему, срываюсь с места и мчусь к своему сиротливо стоящему стальному коню. Он не подводит меня, заводится с пол-оборота, рычит, выплевывает комки грязи из-под колес и устремляется к воротам. Вылетаю на улицу, а следом, едва не снеся часть ограждений, выползает «Мурашка», похрустывая досками, попадающимися на пути от обвалившихся лесов.
Охранникам уже не до нас – они барахтаются среди обломков, громко матерятся и трут ушибленные места, а особо пугливые уже кинулись закрывать створку ворот за нами, опасаясь, что дикие проникнут в проем. Ни о какой погоне тут не может идти и речи, охранников заботит только своя шкура. Нам это только на руку.
Я пропускаю вперед пыхтящую «Мурашку» и двигаюсь следом, внимательно наблюдая за дорогой. Не ровен час, попадется еще яма или трещина. Сейчас это было бы очень некстати. Опять же, дикие, хотя кажется, им мы совсем не интересны: бросают на нас мимолетные взгляды и тут же принимаются снова возиться в кучах шлака и мусора на тротуарах, ползать по искореженным автомобилям, вяло толкаться друг с другом за кусок какого-то тряпья. Вблизи они еще страшнее – грязные лица, тела испещрены гнойными ранами, остатки одежды висят клочьями на костлявых телах. А еще они все время что-то бормочут, чаще смотрят в землю и еле передвигают ноги. Редкие счастливчики еще могут похвастаться разбитыми ботинками на ногах, прочие же босые, ступни покрыты коростами.
Колеса «Мурашки» давят кирпич, вминая его в остатки асфальта. Вездеход прокладывает путь среди ржавых автомобилей, запрудивших улицу, сминая их или отбрасывая в сторону. Натужно скрипит железо, превращается в пыль пожухлая облетевшая листва, трещат осколки стекла. Я внимательно смотрю по сторонам, готовый к любым неожиданностям. Немного отстал от Данилова, чтобы дым из выхлопных труб его вездехода не мешал обзору.
Ржавый указатель с табличкой «Московская улица». Запущенные чернеющие пятиэтажки чередуются с низенькими старинными домиками. Проезжаем мимо сквера, откуда скалят пасти бродячие собаки. Сразу видно по их злым мордам, что мясом диких не наешься, а может, они ими и вовсе брезгуют. Огибаем по кольцу памятник какому-то мужику в шляпе, оплетенному ползучими бурыми растениями. От производимого нами шума разлетаются во все стороны испуганные пичужки – взмывают в небо, ныряют в растущие поблизости заросли скрюченных деревьев.
И вдруг все меняется. Я чувствую это, как птицы чувствуют наступление осени. Словно невидимый дрессировщик взмахивает кнутом и приказывает своим зверям действовать. Внезапно все дикие поворачивают головы в нашу сторону. Они уже не выглядят безобидными и неопасными, в их глазах я замечаю злость. К нам, живым людям. Они просто ненавидят нас за это. Медленно, но постепенно ускоряясь, уродцы направляются к нам, вытянув тонкие руки, что-то выкрикивая, ругаясь на непонятном языке. Данилов впереди дает газу, «Мурашка» послушно прибавляет ходу, сгнившие машины на ее пути начинают отскакивать от бампера, сбивая бредущих впереди диких. А тем все равно, они штабелями ложатся под колеса вездехода, гибнут с проклятиями на устах, но не отступают в сторону, а продолжают переть на нас. Несколько особо ретивых сунулись под мои ножи, закрепленные на ободах колес, и тут же, рассеченные или лишившиеся конечностей, отлетели в придорожную пыль к сбившимся к обочине ржавым коробкам автомобилей.
Хочется поскорее оставить эти душные, пыльные, замусоренные улицы, кишащие дикими, которым, кажется, нет числа. Уж и не сосчитать, сколько их полегло под колесами, но выжившие лишь скалят озлобленные лица так, что у них лопается кожа на скулах, а во рту вздуваются кровавые пузыри. Кто вы, и как дошли до такой жизни? Можно ли считать вас людьми, или вы уже порождения нового мира, жуткие исчадия, отвратительные твари? Что же стало с вами? Какая напасть одолела? Вряд ли мы узнаем, что здесь когда-то произошло, и как многие жители славного города Калуги вдруг стали дикими.
На относительно ровной расчищенной дороге можно смело управлять байком и одной рукой. Взмах топора – рука со скрюченными шишковатыми пальцами летит прочь. Еще взмах, и по тому же маршруту отправляется обнажившая гнилые черенки зубов лысая голова в коростах. Лезвия ножей разрезают еще одну особь, слишком близко подобравшуюся к колесам. Рука с топором взлетает и опускается, точно я не живой человек, а машина, разделывающая туши на мясокомбинате.
Там, впереди, Данилов прокладывает дорогу, уводит нас прочь из гиблого города. Мне кажется, у него сейчас кошки скребутся на душе. Потерять близких друзей, найти и потерять сына, не выполнить задание руководства и возвращаться обратно ни с чем: все его путешествие – одна сплошная неудача. Многие бы сломались на его месте, не сдюжили, но Иван – крепкий парень. За это время я невольно проникся к нему уважением, а обстоятельства сблизили нас. Только вот назвать Данилова другом я все равно не могу – нет у меня ни друзей, ни приятелей. Есть временные союзники, клиенты-заказчики и враги. Последних особенно много.
Мимо проплывает завод с градирнями, на которых свили гнезда пернатые жильцы. Оттуда доносится нечто, похожее на карканье. Огромные буквы на стеле свидетельствуют о том, что перед нами Турбинный завод. Ну и куда же без вездесущего памятника Ленину в прилегающем сквере – бывший вождь вытягивает руку вперед, словно благословляет нас перед трудной дорогой.
Похоже, мы в индустриальном районе – цеха сменяют склады, им на смену приходят комбинаты и заводы, тут и там торчат трубы. Вдоль улицы попадаются и небольшие заброшенные двухэтажные домики, которые ранее были жилыми. Дикие наконец-то отстали, а на окраинах они встречаются все реже. Какое-то время нам еще попадаются гаражи и брошенные дачи с прохудившимися крышами, поросшие сорняком и вьюном, с рухнувшими ограждениями, иногда почерневшие от пожарищ, и наконец мы вырываемся из города. По обеим сторонам от разбитой дороги тянется лес, заросли сгущаются с каждым пройденным метром, все раскидистее узловатые кривые ветви с желтеющей влажной листвой, все ближе к асфальтовому полотну подбираются разросшиеся деревья. Шум вездехода и рычание байка сами по себе не служат надежным прикрытием, выдавая нас с головой. Остается надеяться, что крупные хищники все же обойдут этот шум стороной, решив не связываться с нами. Есть и другие опасности – бандиты, например. Тем ничего не стоит устроить засаду в таких зарослях или соорудить незамысловатую ловушку, перекрыв трассу. Тем более, если раздражителем выступают очень неплохие по постъядерным меркам средства передвижения.
Землю постепенно укутывают сумерки, разливаясь стелющимся по земле туманом, прикрываясь тенями деревьев. Данилов врубает фары. Тьма наступает, галогенные лампы отчаянно борются с ней, перемигиваясь. Лишь бы не потухли, тогда наша скорость замедлится до черепашьей, а то и вовсе придется встать. А ночевать посреди дороги как-то неуютно – если кто-нибудь захочет подкрасться, заметить его будет крайне сложно. Кое-где сквозь просветы в листве мелькают треугольные крыши сохранившихся домиков ближайших к дороге деревень и сел, пару раз мимо проплывают купола с крестами. Но предложить Данилову остановиться заночевать в одном из помещений я не решаюсь.
Внезапно вспыхивают задние тормозные фары вездехода – Иван плавно притормаживает «Мурашку», та вздрагивает, чихает напоследок и замирает на обочине. Со скрипом открывается дверь кабины, и из нее высовывается осунувшееся лицо Данилова. Я подъезжаю ближе.
– Слушай, Ямаха, а чего тупим? Закидывай свой байк внутрь и сам залезай. Будем рулить по очереди, заодно и отдохнем. Уж больно не хочется останавливаться в ночи.
– Можно было бы, – пожимаю плечами я, – только вот внутрь байк не влезет, больно дверь маленькая.
– В кабине есть смотанный стальной трос, прикрутим его сбоку к корпусу, – находит новое решение Иван. – Там и выступ имеется, можно использовать его, как подставку.
Через полчаса работы все готово. В очередной раз придирчиво осмотрев крепления в свете фонарика и подергав байк, я залезаю в пыльную кабину на место водителя. Данилов забирается на второе сиденье и тут же отключается. А я в свете подрагивающих фар трясусь дальше по изрытой дороге.
Вскоре мы съезжаем с Киевского шоссе на Калужское – не хочется ехать через Обнинск и Балабаново, по слухам там засели бандиты, а лишние проблемы нам совсем ни к чему. Далее будет Варшавское шоссе и никаких крупных населенных пунктов до самого Подольска. Заброшенные деревеньки не в счет.
Три часа спустя Данилов сменяет меня, а я отправляюсь на боковую, предварительно дав Ивану указания не ехать через центр Подольска, а выбраться по заброшенным окраинам города на Симферопольское шоссе. Сую ему карту автомобильных дорог, найденную за сиденьем, для ориентира на местности.
– Разберусь, – отмахивается Данилов. – В молодости не раз тут катался, помню еще.
– Чуть что, сразу же буди меня, – говорю я ему.

Слава богу, ночь обходится без происшествий, только пару раз, по словам Ивана, из лесной чащи выбегали на дорогу зверушки, но они не решались вступить в конфликт с механическим монстром перед ними и добровольно ретировались, позволяя нам беспрепятственно двигаться дальше.
Три часа сна придают мне сил, хоть и спал в неудобной позе. Продрав глаза, я не сразу понимаю, где нахожусь, но спустя полминуты мой мозг восстанавливает события прошедших дней.
Под Покровом мы сворачиваем направо, на Домодедовское шоссе – оно выглядит свободнее от навсегда застывших машин, да и полотно поровнее, сохранилось лучше. А после развязки выруливаем на трассу М-4.
Наутро, с первыми лучами солнца, делаем небольшую остановку. Данилов напяливает на нос свои погнутые и треснутые солнечные очки, и мы выкарабкиваемся из кабины, ощетинившись стволами, готовые в любой момент прыгнуть обратно и сорваться с места, подняв в косых лучах солнца облака залежавшейся пыли. Лес отступил, далеко впереди угадывается какой-то городок. Поскольку я спал вторую половину пути, то не могу определить, насколько близко мы подобрались к конечной цели. Но по всему видно, что это еще не Москва. Возможно, один из приткнувшихся к столице городков. Сейчас заброшенный, как и многие подобные городки в области.
– Уже близко.
Смотрю в хмурое неприветливое небо, сквозь которое прорываются солнечные лучи, и задумываюсь о ближайшем будущем. Я и прежде долго размышлял, стоит ли мне возвращаться в Москву, где на меня объявлена охота, но понял одно: мне надоело бегать. Если придется – встречусь с врагами лицом к лицу. Данилову, опять же, помощь не помешает. А там посмотрим. Если доберемся в целости до Конфедерации Печатников, то меня ждет неплохая награда за бумажки, спрятанные в багажнике байка. Что потом? Наверняка найдутся и другие заказы. Обычно клиенты как-то сами меня находили, особенно если светит работенка, о которую можно замарать руки. А может, рвануть прочь из Москвы? На север, скажем? До меня доходили слухи, что где-то там есть настоящий город Полярные Зори, живущий и процветающий, а вот радиации уже нет и в помине. Есть и другие еще неосвоенные направления. Зима надвигается? Плевать, как-нибудь протяну. Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда дружище байк со мной?
– Поехали? – спрашивает меня Данилов.

Вскоре мы видим на обочине ржавый указатель с еще различимой надписью: «Видное». Был я тут несколько раз проездом, Москва уже совсем близко. Но при въезде в город вдруг возникает препятствие – огромная воронка прямо там, где должно лежать асфальтовое полотно. Поле по бокам от воронки сплошь в ухабах, этак мы будем до вечера по ним скакать, даром, что на вездеходе. Да и местечко подозрительное больно, вон на дне что-то шевелится – обжилась в яме какая-то гадость.
– Я видел метрах в пятистах сзади съезд на другое шоссе, давай попробуем объехать? Через южную часть города, – предлагаю я Данилову. – Рисковать не хочется.
Иван кивает, ему самому неохота скакать по колдобинам. Лучше потратить чуть больше времени, но по ровной дорожке. Сверяемся с картой – по Белокаменному шоссе можно выскочить на Каширку. Когда я покидал Москву, то воспользовался как раз Каширским шоссе – дорога там более-менее сносная.
– Тем более бывал я в Видном проездом. Ничего опасного там нет, кроме диких собак и прочей живности, – добавляю я.
– «Прочая живность» иногда бывает ого-го, – усмехается в ответ Данилов.
– Знаю, но здесь особой жути не замечал. Конечно, день на день не приходится, вдруг мне просто везло. Зато есть крайне любопытные жильцы, я в их дела не лез, просто со стороны понаблюдал, сделал выводы. Мне кажется, им здесь совсем неплохо живется.
– Это ты сейчас о ком?
– На краю города в одной психушке бывшие пациенты так и живут. И сложилось у меня ощущение, что для них конец света так и не настал. Забавные такие ребята, улыбчивые. Не зря в народе говорили: «Дураку жить легче».
– Ну, не знаю… Я бы, пожалуй, не хотел с дурачками встречаться. Ведь совершенно непредсказуемый народ.
Я внимательно смотрю на Данилова.
– Ты считаешь тех, кто обитает в метро, умными людьми? Или тех, кого мы встретили совсем недавно, в Калуге? Да, они не слабоумные, но ведут себя как идиоты. Так чем они лучше идиотов? У тех хотя бы оправдание имеется!
Мы возвращаемся и перед лесопарком, густо поросшим деревьями, сворачиваем на проспект Ленинского Комсомола, который и выводит нас на Белокаменное шоссе. Проезжаем мимо хмурых многоэтажек без стекол, во дворах тревожно кричат проснувшиеся с первыми лучами солнца птицы, шмыгают вдоль стен домов грызуны.
– А где эта психушка? – не унимается Иван.
– Хочешь заскочить? – улыбаюсь я. – Видишь слева здания? Это больница и роддом. А если идти дальше, через лесок, то недалеко будет и психиатрическая лечебница.
– И как они умудрились выжить? – задумчиво спрашивает Данилов.
– Подозреваю, что они и не догадываются до сих пор, что случилось что-то. Их мир остался прежним.
И в этот момент из оврага справа на дорогу выбирается мужик. Данилов резко тормозит, «Мурашка» останавливается в каких-то сантиметрах от человека. С виду тот выглядит любопытно: он тащит на плече топор с длинным древком – такие обычно используют лесорубы, чтобы валить лес. Мне кажется, что лезвие испачкано чем-то красным. Седовласая голова мужика слегка покачивается, когда он, прищурившись, смотрит на нас. Похоже, этот дровосек ни капли нас не боится и глядит едва ли не с вызовом. Куцая бородка колышком топорщится, на скулах ходят желваки. Наконец, мужик сплевывает себе под ноги и идет дальше, скрываясь в зарослях на другом конце дороги.
– Это что еще за перец? – удивляется Данилов.
– Видать, один из них, – пожимаю я плечами. – Да сдался он тебе. Поехали!
Скоро «Мурашка», миновав заболоченный пруд и продравшись через замусоренную промышленную зону города, сворачивает на Каширское шоссе. Впереди по нашему курсу – Совхоз имени Ленина, а за ним – Москва. Мы почти добрались.

Глава 4
Печатники

В казематах Конфедерации Печатников 

Пробуждение отзывается болью во всем теле. Так не хочется выныривать из спасительного мрака и забытья, но действительность особо не церемонится со мной – светит сквозь веки сорокаваттной лампочкой под потолком, пульсирует в голове и ребрах. Открыть глаза получается не сразу, они плохо слушаются своего хозяина. Половина лица припухла и болит, губы разбиты.
Напротив, на грязном кафельном полу, сидит Данилов, прислонившись к серой с пятнами стене. Смотрит на меня и ухмыляется.
– Ну, ты и красавчик!
Я оглядываю его мятое лицо с многочисленными кровоподтеками:
– От красавчика и слышу!
Память понемногу возвращается. Я вспоминаю, что произошло с нами за последние часы…

Москва встретила нас осенним дождем. Тем лучше – когда льет с неба, не каждый мутант нос наружу высунет. Осень полностью захватила поверхность, за пеленой дождя угадываются уцелевшие многоэтажки с выбитыми стеклами, мрачные скверы и темные подворотни, откуда на нас зыркают хищники. А нашей «Мурашке» все нипочем: месит грязь, преодолевает лужи, разбрызгивая жижу, рвется вперед, мощным носом сдвигая с дороги останки легковушек. До станции Печатники добрались без приключений, только запруженные хламом улицы пришлось объезжать – не везде протиснешься на такой махине. Оставили за спиной жутковатый парк «Люблино», облюбованный крыланами, и Люблинские пруды, в которых плескались, принимая водные процедуры, поблескивающие боками рептилии, пересекли железнодорожные пути и выехали на улицу Гурьянова, откуда до Печатников рукой подать. «Мурашку» загнали на крытую стоянку, забросали сверху сухими ветками, ветошью, загородили арматурой, чтобы не привлекала внимание. Байк я отвел в «ракушку», где уже прятал его ранее, захватил из багажника пакет документов для Веденеева, и мы вместе с Даниловым спустились к гермоворотам. А дальше началось непредсказуемое. Совсем не такой прием мы ожидали на станции. Андрей Павлович при виде Данилова заметно испугался, даже побледнел, и эта реакция показалась мне очень подозрительной – не так должны встречать героя, преодолевшего по заданию руководства многие сотни километров по воздуху и земле. Веденеев быстро проводил нас к себе в кабинет, не дав Ивану даже поздороваться с людьми, так что наше появление осталось незамеченным. А спустя мгновение в комнату ворвались вооруженные люди, не чета тому охраннику на входе в подсобные помещения, просиживающему все дни на деревянном ящике и разучившемуся даже правильно держать автомат. Эти бойцы были опытными и умелыми. Мы с Даниловым отчаянно сопротивлялись, но силы оказались слишком неравны. Очень скоро нас скрутили и ткнули лицом в пол. Попались.
– Так-то ты ведешь свои дела?! – рычал я, выкрутив шею и пытаясь найти взглядом прохвоста Веденеева. Но удар прикладом тут же заставил меня замолчать.
Вероятно, по приказу все того же Андрея Павловича нас бросили в местную пыточную или расстрельную комнату в конце коридора, обитую поролоном – это чтобы звуки заглушались. Кроме нас с Иваном в комнате присутствовали еще двое – какой-то бедолага, привязанный к стулу, и местный мужичок по имени Сильвестр. С виду сущий интеллигент, невысокий такой, щупленький, улыбается скромно, но изверг оказался страшный. Мы с Даниловым, пока очереди своей дожидались, вдоволь полюбовались на то, что он с людьми делает. Может, запугать нас хотели, на психику давили, чтобы посговорчивее оказались? Не знаю, что уж там тот привязанный к стулу мужик натворил, может, ему и за дело пальцы ломали, но по мне, уж лучше пулю в лоб. Я вот тоже немало людей убил, но удовольствия от страданий других не получаю, убиваю быстро. А этот Сильвестр явно любит посмотреть на мучения жертвы, послушать, как визжит пленник, посмаковать момент, заглянуть в глаза, полные ужаса и боли, по голове погладить и даже пошептать что-то успокаивающее на ушко. Дескать, ты потерпи, браток, еще три пальчика тебе сломаю плоскогубцами, потом бичом с шипами по спине пройдусь, разомну тебя, а напоследок ухо отрежу. А вот если расскажешь, то тогда только сломанными пальцами ограничимся. Несчастный раскололся быстро, но все же недостаточно быстро, по мнению экзекутора, поэтому, даже получив признание, изверг продолжил пытки, уже просто так, ради собственного удовольствия. Не будь у меня связаны руки и ноги, я бы голыми руками эту гниду раздавил за то, что он делает. Но о крепких путах для нас с Даниловым позаботились. Даже если зажмуришься, чтобы не видеть всего этого, со связанными руками уши все равно не заткнуть, и каждый вопль жертвы проникает внутрь, заставляет содрогнуться. Не от страха, а от отвращения к происходящему и от жалости к бедняге.
Наслушались мы криков, потом пришли двое в рабочих комбинезонах и утащили обмякшее тело. Не выдержал пленник пыток, оно и понятно. Глянул я напоследок в искаженное судорогой лицо – ну нет, Сильвестр, от меня ты такого не дождешься! Умолять тебя я не буду, кричать тоже, чтобы не доставить тебе этого удовольствия! Хотя бы постараюсь это сделать. Посмотрел и на Данилова, кивнул ему, чтобы приободрить – мол, держись, прорвемся.
Сильвестр не спеша попил чайку, перекусил тут же, не покидая рабочего места, а затем принялся за нас. Впрочем, в отличие от предыдущего «клиента», он ни о чем нас не спрашивал. Просто, слегка улыбаясь, методично прохаживался по нашим ребрам резиновой полицейской дубинкой, да пинал в лицо и живот, участливо покачивая головой. Но удовольствия в виде стонов и мольбы о пощаде не получил, отчего его настроение вмиг испортилось. Тогда палач достал из сумки, стоящей на полу, какие-то диковинные инструменты и принялся медленно раскладывать их на полу, украдкой поглядывая на нас. В этот момент его и вызвали куда-то, а я, как ни старался удержать сознание, все-таки не справился и потерял его. Вот такие дела…

– Долго я тут валялся? – спрашиваю я Данилова. Опухшие губы еле слушаются, так что звуки выходят шамкающими.
– Часов нет, а по ощущениям минут пятнадцать-двадцать.
– Ну, колись, Ваня, что ты такого натворил?
– Если бы натворил, уже давно бы предъявили, а над нами просто молча глумились. Нет, братуха, здесь что-то другое, но пока не могу понять, в чем дело.
– Ну и порядки у вас на цивилизованной станции!
В этот момент скрипит дверь. Иван вздрагивает, вскидывая голову. Я тоже поворачиваюсь на звук. Нет, это не душегуб Сильвестр, а жирдяй Веденеев заглядывает в комнату. Убедившись, что мы крепко связаны, входит, плотно прикрыв дверь. На всякий случай вытаскивает из-за пояса «макаров», демонстративно поигрывает им, щурится, делает первые осторожные шаги.
– Будете дергаться – сразу шмальну, – хищно улыбнувшись, обещает он.
Ну что ж, послушаем, что нам скажет товарищ начальник. С прошлой нашей встречи Андрей Павлович выглядит более уставшим, зато уверенности, кажется, прибавилось. Пухлой рукой он выуживает платок из кармана и промокает лоб.
– Ну, как вас устроили? Вижу, вниманием не обделены?
Издевается, гад.
Веденеев берет табуретку и плюхается на нее толстым задом. На удивление, та выдерживает его вес, хоть и скрипит, крайне возмущенная тем, что ее подвергают таким испытаниям. На всякий случай Андрей Павлович располагается поодаль, у другой стены, – опасается. И правильно, береженого бог бережет. Хотя в случае с этим мерзавцем вряд ли правомерно говорить о боге. Да, связанными ногами его достать не получится, а то разок можно было бы двинуть. И чего пожаловал? Неужто просто поглумиться?
– Где Глава Конфедерации? – шипит Данилов. – Он вообще в курсе о твоих делах?
– Глава? – искренне удивляется Андрей Павлович. – Перед тобой, – он лыбится, довольный произведенным эффектом. – Слишком долго ты отсутствовал, Ванечка. Степанов уже давно преставился, я теперь тут главный. И ты, как мой подчиненный, должен мне докладывать быстро, четко и без утайки. Для начала расскажи-ка мне в подробностях, где остальные? И что вообще с вами произошло?
– Пошел ты!
– Хм, кажется, Сильвестр схалтурил. С другой стороны, он пока только разминался. Ну что, позовем нашего друга, или без него обойдемся?
– Да класть мне на твоего Сильвестра! Ты сгубил двух лучших сталкеров станции…
– Значит, померли братцы, – перебивает Ивана Андрей Павлович. – Это очень хорошо! Именно этого я и добивался, – Веденеев довольно потирает руки, а у Данилова лезут глаза на лоб.
– Не удивляйся так, Ванечка, ты дальше своего носа не видишь. Как не видел и Немов. Это же я подстроил экспедицию, я послал вас на верную смерть, воспользовавшись слабостью Степанова. Расчистил я себе путь, так сказать. Вот что значит, стратегически мыслить! А теперь нет ни этого старика, ни Олега Немова, еще одного гнилого идеалиста-человеколюба. Неужели ты и впрямь думал, что сигнал от терпящих бедствие из Калуги – это правда? Вот наивный! Удивляюсь, как вы двадцать лет-то прожили, не вляпавшись до этого никуда с такой верой и желанием всех защищать!
– Тварь! – выплевывает Данилов ему в лицо. – Гнида! Хороших людей, моих товарищей…
– Довольно, – Веденеев останавливает поток проклятий одним взмахом руки. – Думаешь, мне не все равно? Немов на свою беду слишком много знал, и поверь, угрызения совести меня мучить не будут. Я убрал всех конкурентов со своего пути, ты – последняя кочка. Не кочка даже, просто привет из прошлого, досадное напоминание. Ты свое отпахал, молодец, верой и правдой служил в составе группы Немова на благо Конфедерации. Теперь пора и на покой. Не волнуйся так, в памяти жителей станции ты навсегда останешься героем, пропавшим без вести. Как и твои почившие друзья. Ну а ты, – Андрей Павлович поворачивается ко мне, – просто оказался не в то время не в том месте, уж извини. Зато за компанию помирать не так страшно, – он хрипло хохочет, и тут раздается робкий стук в дверь.
– Войдите! – кричит Андрей Павлович.
На пороге возникает шестерка Веденеева – Корниенко. Молодой парень сутулится и старается не смотреть хозяину в глаза. Голова почтительно склонена, руки слегка дрожат. Боится.
– Чего надо? – Глава Конфедерации Печатников недовольно хмурится.
– К вам делегация.
– Какая, к черту, делегация? Калининцы пожаловали или Ганза?
– Нет. С Кожуховской. Борман со своими людьми.
– Твою же мать! – ругается Веденеев. – Хрена ему здесь надо? Нашел время! Ладно, Бормана проводи в мой кабинет, а его бандюки пусть снаружи дожидаются, на станции.
Корниенко исчезает, словно его ветром сдуло. Бедняга, хотя, признаться, мне его и не жаль. У человека всегда есть выбор, этот вот решил прислуживать тем, кто обладает властью. Поэтому и трясется под тяжелым взглядом Веденеева, заискивает, боится сделать неверное движение. Наблюдать за этим смешно и немного противно.
– Видите, касатики, дела меня ждут, вы уж извините, – обращается Андрей Павлович к нам с Даниловым. – Думаю, еще проведаю вас попозже.
Он поднимается с табуретки и осторожно, вдоль стеночки идет мимо, бросая на нас опасливые взгляды. Я не отказываю себе в удовольствии и резко дергаю связанными ногами. Понятно, что до Веденеева далеко, но от неожиданности он отскакивает и врезается в стену. Й-ессс! Мы с Даниловым смеемся ему в спину, пока толстяк, скрипя зубами и осыпая нас проклятиями, покидает комнату.
– Что будем делать? – спрашивает меня Иван, когда обитая поролоном дверь захлопывается.
– Никаких идей, – я пожимаю плечами, морщась от стрельнувшей боли в груди.
– Эх, если бы остальные сталкеры на станции знали, что мы здесь! – вздыхает Данилов. – Уж они бы такого произвола не допустили.
– Толку сейчас об этом?
– Да, ты прав. Похоже, это конец, – вздыхает сталкер. – Знаешь, я иногда задумывался о своей смерти… Чаще всего представлял, что какая-нибудь животинка меня схарчит. Сталкеры же в основном и гибнут если не от тварей наверху, то от рук других людей. Ну, или дозу хапнут. До старости наш брат не доживает, как ты и сам понимаешь. Но никогда не думал, что вот так, на родной станции, в пыточной. И ведь ни за что – просто за безумную идею!
– Рано себя хоронишь, Иван. Жизнь приучила меня к неожиданным поворотам. Подождем развития событий. Знаешь, сколько раз я уже умирал? Когда смотришь смерти в лицо, иногда не ты, а она отводит глаза. А сейчас просто расслабься. Конечно, сложно получить удовольствие от того, что сидишь на холодном полу избитый и связанный по рукам и ногам. Но поверь, могло быть и хуже.
Данилов внимательно смотрит на меня.
– Ямаха, да ты оптимист!
– Возможно. Хочешь расскажу о себе немного?
– Валяй, – кивает Иван, пытаясь поудобнее устроиться у стены. – Надо же как-то скоротать время до прихода нашего душегуба.
– Ну, слушай. Не так, чтобы очень давно, занесло меня из-за одного деликатного задания в Воронежскую область. Это сейчас я вольный, а тогда в рейдерах числился – поскитался-поскитался и примкнул к ним на какое-то время в поисках лучшей жизни. А в любом сообществе, сам понимаешь, свои правила и законы, которым ты следовать обязан. А если сообщество бандитское, кем мы собственно и были, сам понимаешь, какие порядки там действовали.
– Безумный Макс? Он же, кажется, у рейдеров всем заправляет? Я слышал про такого, – перебивает Данилов.
– Безумный Макс отдыхает, есть птицы и более высокого полета. Видишь ли, у них там разные кланы. Самый могущественный, клан Теней, возглавляет Сыч. И людей у него больше, чем у остальных. Я как раз под ним ходил. Так вот, у этого самого Сыча нрав сволочной. Это еще мягко сказано. Повздорил он тогда со своей женщиной, уж и не знаю, о чем. Приложил ее пару раз хорошенько, нос ей расквасил, глаз подбил. А на следующий день она украла кое-что ценное и исчезла. Сыч поклялся отомстить, только вот люди его в Москве беглянку не нашли. Лишь спустя несколько месяцев всплыла она в одном поселке под Воронежем. Примкнула к местным искателям – там себя сталкеры так называют. О них мало кто знает, они сильно не шумят. Да и Сыч совершенно случайно узнал от какого-то приблудившегося путника.
Вызывает меня Сыч в тот день и дает задание – бабу убить. Да-да, чего ты так удивляешься, Иван? И похуже работу пришлось выполнять в свое время. И мчусь я, значит, в поселок Давыдовку, там еще речушка со смешным названием протекает. То ли Хворостень, то ли Хворостань. Красивое место! Лесок рядом, люди с виду хорошие. В домиках уцелевших живут, оборону вокруг деревни выстроили: ров, колья, все дела. Одни охраной и внутренними делами занимаются, другие, искатели, собирательством занимаются, в экспедиции ходят. Старейшины есть, к ним за советом обращаются или в случаях споров. В общем, хорошо живут, тихо-мирно, в глуши, ни с кем не воюют. Если бы я решил однажды успокоиться и осесть где-то, то выбрал бы подобное место. К сожалению, такая жизнь не для меня – мне нужны дорога и байк, а их искатели по таким местам лазят, что никакой транспорт не пройдет.
Так вот. Прибыл я в Давыдовку, прикинулся родственничком бывшей зазнобы Сычовой и вызнал у местных, где она обитает. Потом прокрался в нужный домик, затаился и стал дожидаться, когда женщина вернется. Ждать долго пришлось, и, видимо, ошибку я все же допустил, хоть и старался действовать аккуратно. Следы, что ли, оставил, или еще как раскрыл себя. Не получилось засады, в общем. Сам в западню попал. Когда тебе упирается в затылок ствол, ты уже не охотник, а совсем даже наоборот. Женщина-то не промах оказалась. Впрочем, другая бы главу рейдеров вряд ли привлекла.
Что обычно в нашем мире делают с исполнителями, когда их ловят, ты не хуже меня знаешь. Правильно, убирают. Часто – показательно, чтобы другим неповадно было. У нее было несколько вариантов: могла сама убить, могла местных кликнуть. Но она выбрала иное, на что я никак не рассчитывал – отпустила меня. Понимаешь? Просто отпустила. Указала рукой на дверь и обронила одно слово: «Уходи».
Я не стал задавать вопросы – не та ситуация. В ее тяжелом взгляде было что-то такое, что заставило меня убираться оттуда поскорее. Это не страх, нет. Стыд, сожаление, раскаяние? Не знаю. Я сразу поверил, что она не выстрелит в спину. Но те несколько секунд, за которые я спускался с крыльца дома, показались мне вечностью. А она все смотрела в окно, как я шел через двор, как на той стороне улицы заводил байк. И весь путь обратно до Москвы этот взгляд жег мне спину.
Сычу я сказал, что задание выполнено. Знал, конечно, что обман раскроется, но не думал, что это так скоро произойдет. Я уже тогда подумывал, чтобы уйти из клана Теней и стать вольным наемником.
– Значит, после этого случая ты и ушел от рейдеров?
– Нет. Было еще кое-что, – я непроизвольно стискиваю кулаки. – Была в клане одна девушка, Кристина, работала у них на кухне. Ребенка от кого-то залетного имела, дочку-трехлетку. Нравилась она мне, и Сыч об этом знал. Вот он и сыграл на моей слабости. Авторитет в клане важнее всего, он зарабатывается годами, а потерять можно в один миг. И Сыч поступил жестко. – Я морщу лоб, припоминания события трехлетней давности. – Не успел я немного. Наказал он меня. Ударил в спину. Не пожалел ни Кристину, ни ее ребенка. Я здорово разнес их убежище тогда, и тех, кто встал на пути, прикончил без тени жалости. Даже женщин. У меня было одно желание – отомстить. С тех пор рейдеры и охотятся на меня.
Я замолкаю. Данилов сочувственно кивает.
– Вот и решай теперь, кто я. Я не боюсь смерти, но предпочитаю держаться за жизнь покрепче. Не в моем характере опускать руки. Я борюсь. Просто так – за моей спиной никого нет. Так легче жить.
Пол и стена приятно холодят тело, боль немного отступила, да и привык я к ней. Она – спутник моей жизни, полной опасностей. Задумываюсь: неужели я исчерпал свой запас везения? Конечно, все в жизни имеет конец. Рано или поздно этот день должен наступить.
– Ладно, – хмыкаю я, – харэ тебя грузить. Особенно если учесть, что жить нам, похоже, осталось…
Немного молчим, а потом я вдруг неожиданно добавляю:
– Эх, все бы отдал, чтобы перед смертью еще разок прокатиться на своем байке! Разогнаться до предела по шоссе, свободном от автомобилей, умчать в закат, и чтобы встречный ветер трепал меня, распахивал косуху, хлестал по лицу, свистел в ушах. Чтобы слиться с ним, самому стать им. Раствориться без остатка в окружающей действительности…

* * *

– Соскучились? Вижу, что да. Не терпится продолжить? – Сильвестр криво улыбается, глядя на нас. – Уж извините, по делам пришлось отлучиться. Ну что, разомнемся?
– А ты нас развяжи, тогда и разомнем тебя, как следует, – предлагаю я.
Улыбка Сильвестра становится шире.
– С тебя-то, шутника, я и начну. С какой руки предпочитаешь начать, правой или левой? – мужичок гремит инструментами, перебирает, явно смакуя момент.
– Начинай с любой. При условии, что оставшейся я откручу твою головенку!
Сказанное мною Сильвестру явно не нравится. Он медленно подгребает ко мне и пинает мыском ботинка прямо в висок. Удар получается не особо сильным, но крайне неприятным – на несколько секунд в глазах темнеет, я шиплю сквозь зубы, поминая всю родню садиста до третьего колена. Трясу головой и слышу, как тихонько скрипит дверь, кто-то шепчется, потом раздается удивленный возглас Данилова и какая-то возня.
Понемногу мрак перед глазами рассеивается, и я вижу удивительную картину. У двери стоит трясущийся Корниенко и сжимает в руках длинный окровавленный нож, с которого тягуче, капля за каплей, падает на кафельный пол кровь. У его ног скрючился гроза пыточной – Сильвестр, непонимающими стеклянными глазами уставившись вверх. Изо рта его стекает струйка крови, а одна рука бессильно тянется к спине. Удара сзади он явно не ожидал.
Но каков Корниенко! Кто бы ожидал подобного поступка от такого мышонка? Он сейчас суетится и, поторапливаемый Даниловым, режет на нем путы. После Ивана приходит и мой черед. Корниенко пыхтит, торопится, оставляя порезы на коже, пилит неподатливую веревку. Вот и я свободен, помогаю нежданному спасителю справиться с узлами на ногах и, наконец, встаю на ноги, разминая затекшие конечности. Тело болит, похрустывают суставы, но это пьянящее ощущение свободы ни с чем не сравнимо! Меня наполняет адреналин – надо действовать!
– Ты молодец. Спасибо! – я киваю Корниенко.
– Мы не забудем, – добавляет Данилов.
– Р-разберитесь с ним, – парень недвусмысленно намекает на Веденеева, – он у себя. Иначе мне конец! Я так больше не могу, – Корниенко чуть не рыдает.
Я кладу руку ему на плечо.
– Все сделаем, как надо, не волнуйся.
Довел парня, Андрей Павлович! Ты сам вырастил его, издевался над ним так, что он не выдержал и нанес удар. Власть начинает гнить с головы. Веденеев, ты ведь этого бедолагу и за человека не считал. Мне хватило нескольких минут, чтобы это понять. Как трясся Корниенко под твоим тяжелым взглядом…
Я подхватываю нож из ослабевших пальцев Корниенко. Пробую острие – туповат, но сойдет и такой. Все лучше, чем с голыми руками.
– Пошли?
Данилов молча кивает.
Сделав первый шаг, я закусываю губу – очень болят ребра, почкам и печени тоже здорово досталось, но двигаться более-менее сносно можно.
Ну, держись, Веденеев, я иду к тебе!

Глава 5
Смена власти

Станция Печатники 

В коридоре душно. Мы с Даниловым крадемся к кабинету ничего не подозревающего Веденеева. План у нас простой – ворваться и покончить с тучным Главой Конфедерации быстрее, чем он поднимет тревогу. Мы не знаем ни сколько охраны внутри, ни вообще там ли находится Веденеев в данный момент. В любой миг могут появиться преданные Веденееву люди и открыть огонь на поражение, тогда в узком коридоре у нас не будет никаких шансов. Но мы хотя бы умрем свободными, не связанными по рукам и ногам, не скулящими от жутких пыток Сильвестра. Приятно осознавать, что наша судьба пока еще в наших руках.
– Здесь, – рука Данилова показывает на грязную деревянную дверь. Слышно, как по другую сторону от нее кто-то тихо бубнит. Похоже, у Веденеева гости. Ах да, он же упоминал какого-то Бормана…
– Может, я сгоняю за другими сталкерами? – спрашивает Данилов.
– Боюсь, нет времени. Готов?
Иван кивает. На его бледном лице проступают красные пятна.
– Тогда вперед! Со щитом или на щите!
Пинком ноги я открываю дверь, она сильно хлопает, чуть не слетев с петель. В кабинете Веденеева сидят двое мужчин, но самого Главы Конфедерации нет. Вот непруха! Мужчины вскакивают на ноги, выхватывая оружие. Против одного нашего ножа на двоих у них целый арсенал.
Лысый одноглазый мужик, очевидно, лидер, вскидывает брови:
– Данилов? А мне Веденеев только балакал, что сгинул ты наверху. Чё за шняга?
– Веденеев – крыса, Борман, – хмурится Данилов. – Не понимаю, как ты с ним только дела ведешь? Если даже в такой малости тебя дурит, то что уж говорить про бизнес?
Насупившийся Борман кидает взгляд на своего товарища. Тот возвышается над всеми нами, этакая волосатая гора мускулов и жира. В нем чувствуется прямо-таки первобытная сила, позволяющая, если потребуется, разорвать человека пополам.
– Джабба, чё за дела творятся в этом убогом королевстве? Мертвые воскресают, начальник воду мутит. Непорядок!
Джабба, кивает. Видно, что природа наделила его недюжинной силой, но лишила острого ума, и он искренне радуется вниманию хозяина, как собачонка.
– Мне с ними что делать? – его толстый палец с черным, обкусанным ногтем почти упирается мне в грудь. Здоровяк хищно улыбается, маленькие глазки на его широком лице светятся злобой. Чувствуется, мужик стосковался по доброй драке.
Инстинктивно отступаю на шаг назад, хоть это и бесполезно под дулом пистолета.
– Остынь! – останавливает подручного Борман. – Дождемся начальника. Вы садитесь-садитесь, в ногах правды нет, – мужчина скалит щербатые зубы, проявляя радушие, хотя сам на этой станции гость. – Ждать недолго, скоро все выяснится. Смотрю, сталкеры на Печатниках нынче не в чести? – он явно обратил внимание на наши опухшие лица с синяками, ссадинами и рассечениями.
– Интриги скотного двора. Андрей Павлович, любезный, бросил гиене на съедение.
– Хм, выходит, гиена не сдюжила? А Немов? – губы Бормана кривятся. – Где же твой товарищ?
– Погиб смертью храбрых, – отвечает зло Данилов.
– Храбрые погибают, умные остаются в живых. Так ему и надо – совсем мужик зарвался, нашего брата не уважал!
– Знаешь что, Борман! – заводится Иван. – Можешь меня пристрелить, конечно, но про Олега я такое говорить не позволю! Ни тебе, ни любому из твоих беспредельщиков!
– Я уже как-то говорил твоему командиру, и тебе повторю: без наших отчислений Конфедерации пришлось бы худо. Мы – ее часть, хочешь ты этого или нет. Это понимал Степанов, это понимает Веденеев. И следующий преемник будет понимать, если не совсем дурак! – Борман тоже повышает тон. Джабба придвигается ближе, радостно скалится, с хрустом разминая пальцы.
– Слушайте, может, не будем сейчас об этом, а? – пытаюсь разрядить ситуацию я.
– А тебя, фраерок залетный, я вообще в первый раз вижу, – хмурится Кожуховский пахан.
– Этот залетный фраерок, возможно, стоит всех твоих людей вместе взятых, – опережает Данилов колкость, готовую уже сорваться с моего языка. – Я его в деле видел и за слова свои отвечаю.
– Да ну?! – прищуренные глаза недоверчиво и внимательно разглядывают меня. Заметно, что Борман – прожженный циник, возглавлять бандитскую общину должен именно такой человек. – Проверим? – улыбается он. – Все мои ребята против него одного?
– Не боишься ребят потерять? – это я уже не удерживаюсь, чтобы съязвить. Да, не в том мы положении, чтобы так борзеть перед бандюками, но мне уже все равно. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.
– О-хо, одно могу сказать – ты парень смелый, – кивает Борман. – И что же, за свой длинный язык ты в кутузку Конфедерации попал, али еще как нагрешил?
– У меня нет идеалов, я – наемник.
Разговор самым неожиданным образом прерывает заскрипевшая дверь.
– Ну, гости дорогие… – фраза остается незаконченной, графин с сивухой и стопки падают на пол из внезапно ослабевших рук вошедшего Веденеева. Звенит разбитое стекло, чертыхается Глава Конфедерации Печатников, судорожно пытающийся выдернуть ствол из кобуры на поясе. И в этой суматохе, которая отвлекла всех действующих лиц, я реагирую первым.
Нож бравые ребята с Кожуховской опрометчиво оставили при мне, не забрали. За такую оплошность и пострадал Андрей Павлович. Миг – и рукоять уже торчит из его шеи, а Веденеев булькает, заливая все вокруг хлещущей кровью, и медленно оседает на пол.
– Готов, касатик, – хмуро констатирует Борман и вздыхает. – Что же ты, падла, делаешь?! – это уже, очевидно, мне.
Веденеев последний раз дергается и замирает навсегда. В коридоре я вижу ошарашенное лицо Корниенко, он держится за стену, тяжело дышит и не верит своему счастью. Только что его хозяин, изверг и жестокий человек, отправился туда, откуда не возвращаются. И я вижу бледную тень улыбки на его лице.
– Зови Хомова, – говорит ему Данилов. – Он ведь сейчас за старшего у сталкеров?
Корниенко кивает и растворяется в полумраке коридора.
– Значит, переворот? – озадаченно спрашивает Ивана главарь кожуховских бандитов.
– Просто вскрываем нарыв на здоровом теле, только и всего, – хмыкает в ответ Данилов. – Чтобы дальше не гнило!

* * *

Через полчаса вся станция гудит, словно улей, по которому ударили палкой. Какой бы правитель не находился у руля, какую бы политику не проводил, но любой переворот бросает общество в пучину неопределенности. Первые дни – самые тяжелые: надо объяснить народу, каким на самом деле человеком был прежний глава, как он поступал с неугодными ему, что происходило в застенках и какие решения принимал руководитель. А также как можно скорее успокоить настроения, так как находящаяся в состоянии неопределенности община – лакомый кусочек для ее соседей. Действовать нужно максимально быстро.
Мы с Даниловым стоим на платформе, все от мала до велика высыпали из палаток, пришли сюда с ферм, бросив работу. Не хватает разве что некоторых сталкеров, которые ушли в рейд и не знают, что сейчас здесь происходит. Борман со своим десятком головорезов поодаль, заинтересованно разглядывают движуху. Наверняка, одноглазый бандит уже проворачивает в уме различные варианты, ищет себе выгоду в сложившейся ситуации. Мне, собственно, плевать на то, что происходит вокруг. Я на свободе – а это главное!
– Лишь бы не допустить разброда в умах жителей, не хватало нам еще гражданской войны, – тихо говорит мне Иван.
– Поговори со сталкерами, думаю, вы знаете, что нужно делать.
Данилов кивает.
– Какие у тебя планы?
Я пожимаю плечами:
– Убраться отсюда. Больше мне на ваших Печатниках делать нечего.
– Тобой заинтересовался Борман. Говорит, у него есть какое-то дело, и с оплатой не обидит. Если интересно – велкам!
– Тут уж мне лучше полагаться на твое мнение, ты его лучше знаешь. Можно иметь дело с одноглазым, или лучше не связываться?
Иван хмурится.
– Признаться честно, он никогда мне не нравился, как и вся его шайка. Но платил всегда. Услуга за услугу. Так уж повелось, что на Кожуховской засели бандиты. Они платят нам нечто вроде дани, а мы закрываем глаза на многие их делишки: наркотики, грабеж, даже торговлю людьми. Так было всегда.
– И сейчас так будет?
– Не знаю, – честно отвечает Данилов. – Нам бы сперва этот день продержаться.
Иван рассказывает мне еще немного про кожуховцев: как год назад одноглазый Борис, получивший кличку Борман, пришел к власти путем сложных махинаций. Как случилось несколько бунтов, подавленных Конфедерацией Печатников, пока стороны не договорились между собой о плате. Как объявился на Кожуховской этот гигант Джабба, которого, по слухам, женщина родила от выродка с Филевской линии, и почти сразу стал правой рукой Бормана. Как Немов, прежний командир сталкеров, пытался бороться с этой заразой на станции, искоренить бандитов, но его затея провалилась. Каждому руководителю Конфедерации были выгодны щедрые вливания от бандитов. Деньги не пахнут – это аксиома, не теряющая актуальности в любое время.
А спустя некоторое время ко мне подходит сам Борман и уводит в сторонку поговорить о делах. Одноглазый начинает издалека:
– Уважаемый, у нас было небольшое недопонимание. Надеюсь, это в прошлом?
– Кто старое помянет, тому глаз вон, – усмехаюсь я, глядя на одноглазого.
Борман проглатывает мои слова или просто не обращает на них внимание.
– Дело есть, – заговорщически подмигивает он.
– Давай ближе к сути? – мне сейчас совсем не хочется болтать.
– К сути, так к сути. Нужно принести одну вещь с поверхности, она недалеко от нашей Кожуховской. Но есть некоторые… эм… сложности. Оплата: три сотни патронов, двадцать процентов до, восемьдесят после.
– Сорок и шестьдесят, – машинально отвечаю я. – Что за сложности?
– Тридцать и семьдесят, – кивает Борман. – Сложности мистического свойства, а мои люди суеверные, людей во плоти и крови не боятся, а вот перед аномалиями и мистикой пасуют. Ну что, по рукам? По дороге на Кожуховскую расскажу подробнее.

Станция Кожуховская и окрестности 

Головорезам на транспорте приходится подвинуться – обратно личная дрезина Бормана везет на одного больше. Джабба недовольно ворчит: он один занимает целых два свободных места. Трясемся в тесноте. Мрак развеивает прикрученный впереди фонарь. Изредка доносится шорох десятков ног – обитатели темных туннелей не дремлют, шныряют, разбегаются от шума дрезины, попискивают в темноте. Свет фонаря время от времени выхватывает их красные глазки-бусины. Такие крысы не опасны, на своем веку я видал особей покрупнее и пострашнее, а эти мало чем отличаются от тех, что водились до войны.
Вдоль стен свисают обрывки кабелей, паутина, обросшая пылью, воздух затхлый, пахнет сыростью. Гудят рельсы, стучат на стыках колеса мотодрезины. Мы движемся медленно, почти крадемся в неприветливом туннеле. У меня ощущение, что я пешком дошел бы быстрее.
– Лысый, чё там с твоей историей? Ты в прошлый раз недорассказал, – подает голос один из бандитов – ехать в гнетущем молчании ему явно не хочется.
Парень с бритой головой тут же оживляется:
– Точняк, братуха! Слухайте. Пришел Пахом в тот лес, где приятеля потерял. Хотел рюкзак его себе схапать, там же все наворованное было, негоже добру пропадать. Нашел ту самую поляну. Ходил-ходил, нет ничего. Будто спер кто-то. Блин, думает Пахом, побывал, что ли, до меня уже кто-то, и слямзил рюкзачок? Расстроился, в натуре. Там же фильтры, антибиотики – все самое ценное забрали с другом из тайника. В общем, порыскал Пахом, пошебуршил и только собрался уходить, как слышит – копошится кто-то в корнях дуба. Он, значит, оружие на изготовку, и туда, пригибаясь, – вжик. Спрятался за камнем и стал глядеть. Видит, показался из лаза под деревом человек. Глядь – а это кореш его сгинувший. Пахом обрадовался и хотел уже броситься навстречу, обнять кореша, да заметил вовремя, что странно выглядит его друг, и двигается странно, и ведет себя по-иному. Пригляделся лучше – и волосы у него дыбом встали. Оказывается, какая-то тварина лесная, неведомая, содрала кожу с лица кореша и натянула кое-как на свою морду, оттого и выглядело лицо каким-то перекошенным. А на одной щеке кожа лопнула, и шевелилось под ней что-то блестящее, да слизь сочилась. А над тварью этой мухи или жуки летали, величиной с патрон двенадцатого калибра. Пахом тогда так пересрал, что летел-скакал по кочкам лесным, потом через кварталы, и ни один мутант местный догнать не смог. Добежал до станции, снимает противогаз, – седой, как старик, вплоть до бровей. А наверх уходил черный, как уголек.
– Ну ты здоров заливать, Лысый! Я уж думал, история правдивая какая, а ты нам тут сказки задвигаешь! – возмущается Борман.
– Но Пахом действительно однажды вернулся с ходки полностью седым, – говорит кто-то из бандитов, и все разом вдруг замолкают.
Так же молча въезжаем на станцию. Оглядываюсь: колонн нет, одно сплошное пространство под полукруглым, черным от копоти сводом. Везде мусор и грязь, на платформе тут и там беспорядочно разбросаны палатки и жилища из гнилых фанерных листов, в центре расчищено небольшое пространство, на котором пылает большой костер и жарится на вертеле свинья. По станции разносится аромат жареного мяса, но он не перебивает вонь, уже впитавшуюся в стены. Слоняются братки всевозможных мастей, с чудовищными татуировками, лысые и патлатые, с щетиной и без растительности на лице, с кольцами в ушах и носу, щербатые, сутулые. Есть и здоровые молодчики, больше похожие на скинхедов, и женщины, все больше под стать своим мужчинам. Бандитский рассадник, одним словом. Находиться здесь не очень приятно, это точно не мое окружение. Наскоро сжевав кусок мяса, запив его кружкой слабо подкрашенного кипятка и получив от Бормана последние инструкции, я отправляюсь в свое очередное приключение. Бандиты вручают мне старенький «калаш» и любезно провожают до гермоворот. Некоторые украдкой крутят пальцем у виска – дескать, только идиот решится взяться за подобное задание. Я посмеиваюсь про себя: знали бы они, через какую мясорубку я уже прошел, может быть, вели себя почтительнее. А всякой мистикой меня не проймешь, бывалые мы.
Выход на поверхность только с южной стороны платформы. Борман и Джабба хлопают меня по плечу, благословляя. Под ногами скрипят ржавые ступени навсегда застывшего эскалатора – следует внимательнее смотреть под ноги, чтобы не провалиться и не переломать кости. Отлежаться бы пару дней, но нет, мне же больше всех надо. Тело болит, а я сейчас прусь наверх. Ради чего? Неужели ради трех сотен «маслят»?

На поверхности расцветает вечер. Сквозь редкие просветы пробиваются алые лучи заходящего солнца. Я окидываю взглядом влажные стены наземного вестибюля, дыры вместо окон под крышей – не притаился ли кто? Мутанты любят обживаться рядом с выходами из метро – тепло человеческое, что ли, тянет? Вроде тихо. С неровного иззубренного козырька крыши падают мутные капли и разбиваются о мостовую, покрытую густой сетью трещин. Невысокий столб с буковкой «М» причудливо изогнут, словно подросток-мутант пошалил, раскачивая его, как молодое деревце.
Считаю до трех и отлепляюсь от стены вестибюля – пора двигаться дальше. Интересующий меня объект находится недалеко, через дорогу, но чтобы добраться до него, нужно пересечь запруженную Южнопортовую улицу. На крышах близлежащих домов заметна какая-то возня – может, вичухи облюбовали их под гнезда? Впрочем, от меня они на достаточном расстоянии, и опасности пока нет. Медленно бреду по улице, огибаю застывшие автомобили с выдавленными стеклами и погнутыми корпусами. Прямо посреди проезжей части «ПАЗ» пробил развернувшуюся поперек фуру, а перед ней – нагромождение из легковушек, сбившихся в кучу, вросших друг в друга. На всякий случай делаю небольшой крюк – кажется, что кто-то тихонько шуршит в изъеденных коррозией листах металла, фыркает. Возможно, это падальщики в поисках поживы, но проверять не стоит.
Огибаю вдавленную в асфальт автобусную остановку, попутно подивившись: это что же за тварь так наследила? Ага, вот и цель, прямо по курсу – невысокий серо-желтый завод «Топаз», неприветливо взирающий на меня узкими окошками без стекол. Забор перед ним практически весь повален, почерневшие сухие деревья кланяются, словно проявляя почтение. Видать, не так давно здесь был пожар, спаливший их. Собственно, мне в здание заходить не нужно, всего-то и делов – попасть во внутренний двор, для чего надо обогнуть строение. Ну что ж, с богом!
Земля неровная, будто здесь потрудилась землеройка внушительных размеров, вспахав все вокруг. Ноги немного вязнут в сырой глине, идти не очень удобно. Если придется бежать, то легко можно поскользнуться и грохнуться. Вдобавок ко всему, зудит кожа под маской респиратора, но приходится терпеть, ничего не поделаешь.
За углом строения начинают попадаться они. Отважные ребята, решившиеся, как и я, выполнить задание Бормана. Не знаю, с такой же отвагой смотрели они в глаза смерти, с какой шли сюда? Каждый наведывался в разное время и пытался забрать артефакт, и каждый потерпел неудачу. Кто-то пробежал двадцать метров, кто-то десять, а кто-то нашел смерть перед самым алтарем. Остатки плоти догнивают на сырой земле, по ним уже сложно распознать, что это были за люди.
А вот и алтарь – все, как и говорил мне одноглазый. Вокруг него на расстоянии пяти шагов – ни травинки. Даже растения стараются держаться подальше. Или это просто совпадение? Кажется, что даже слабый ветерок стих. Отчего-то становится жарко, по спине под ОЗК стекают капли пота. Так, это все лирика. Надо лишь забрать предмет, одиноко лежащий сейчас на плоском камне, который именуют алтарем. Проше простого! И не обращать внимания на всех этих погибших.
И все же я ощущаю, как меня тянет к алтарю помимо моей воли. Желание невыносимо, хочется скорее прикоснуться к теплой поверхности камня. Почему теплой? С чего вдруг я так решил? Но я в этом уверен.
Борман говорил, что когда-то давно в окрестностях Кожуховской находилось кладбище, пока город не разросся до современных размеров. Так может, аномалия связана именно с этим фактом? Но почему меня так влечет к этому камню передо мной?
Остается пара шагов. Я уже могу рассмотреть, что лежит на алтаре. Там стеклянный шар со снежинками – такие раньше продавались в сувенирных лавках. Еще шаг, и я хватаю его трясущимися руками, встряхиваю и завороженно наблюдаю, как рой снежинок крутится в вихре под прозрачным куполом. Я смотрю на этот вихрь, и воспоминания захватывают меня, уносят прочь. Передо мной проносятся события дней минувших. Вот Аксинья улыбается и призывно машет рукой, предлагая присоединиться к ней. Вокруг полно черных тюльпанов, жмущихся к ее босым ногам, а по щеке девушки катится кровавая слеза. Вот Миша раскрывает рот в немом крике и крушит камнем, зажатым в руке, зеркала, но его отражение глумливо смеется в тысячах осколков. Вот Лёша, Сын Сопротивления, с лицом, искаженным судорогой, тянет окровавленные руки к книге, на обложке которой я вдруг различаю себя. А вот я сам, стою на сырой изрытой земле, держу в руках маленький стеклянный шарик и становлюсь прозрачнее с каждой секундой. Скоро я исчезну, растворюсь без остатка в сыром прохладном воздухе, навсегда покину этот бренный мир.
Я уже практически смирился с этим, как вдруг слышу грохот и роняю шар наземь. Падаю на колени рядом с ним – ноги стали ватными и перестали меня слушаться. Загребаю руками землю и размазываю ее по ОЗК и респиратору. Боже, что я делаю?! Стеклянный шар лежит совсем рядом, в нем еще кружатся снежинки, он будто слегка светится, но уже утратил власть надо мной. Снова раздается грохот, который вернул меня в прежний мир. Это просто гром. Я гляжу на небо – хотя дождя еще нет, молнии сверкают во всю, а грозовые тучи висят так низко над землей, что кажется: протяни руку – и дотронешься до них. Я быстро хватаю стеклянный шар, прячу его в подсумок и бегу назад к наземному вестибюлю станции, мимо трупов всех этих несчастных безумцев, так и не сумевших принести своему хозяину жуткое сокровище.

* * *

– Что это за хрень? – я протягиваю шар, предусмотрительно замотанный в тряпку, Борману и вытираю тыльной стороной ладони взмокший лоб. Я еле утерпел, чтобы не скинуть респиратор и ОЗК уже в вестибюле, не дожидаясь дезактивации, лишь бы избавиться побыстрее от долбаного артефакта. Уф! Наконец-то можно вздохнуть спокойно.
Борман ухмыляется, глядя на меня.
– Подарок одному знакомому. Ты свое дело сделал, уважаю, а остального тебе лучше не знать.
Я вдруг понимаю, что, действительно, не хочу знать ничего, связанного с шаром, и вообще с радостью забыл бы о нем как можно быстрее.
– А ты крепкий малый, – говорит мне одноглазый. – Знаешь, сколько раз пытались для меня эту штуку достать?
– Знаю, – бурчу я. – Своими глазами видел!

Как и договаривались, главарь бандитов отсыпает мне положенные три сотни патронов и с легкой руки добавляет еще полсотни в виде премии. Я совсем не возражаю.
– Мне нужно оружие, – задумчиво говорю я, когда оплата произведена.
Борман понимающе кивает и показывает мне большую палатку в дальнем углу платформы.
– У Глока самый лучший выбор. Правда и подороже будет.
Я шагаю по платформе мимо сидящих кто на самодельных табуретках, а кто и на корточках бандитов, которые откровенно пялятся на меня. Но я не обращаю на них внимания. Лишние терки мне сейчас ни к чему, и так дико устал. Откидываю полог палатки.
– Хозяин, ты дома?
– Входи, сынок, – худенький старикан выскакивает из-за деревянного прилавка с товаром и семенит ко мне.
Я отодвигаю его с дороги, игнорируя протянутую руку, и подхожу к импровизированной витрине. Чего тут только нет! Конечно, практически все – видавшее виды, изношенное. В метро с трудом можно отыскать что-то новое. И все равно глаза разбегаются: ножи, длинные и короткие, дубинки, самострелы и самопалы, «макары» и «стечкины», «калаши» и «Абаканы». Ба! Да тут есть даже тактический боевой нож «Смит-энд-Вессон»!
– Сколько? – тыкаю я в него.
Старикашка оглядывает меня с ног до головы, задумчиво жует губами и, наконец, изрекает:
– Сто сорок.
– Не чересчур?
– Найди дешевле! – кажется, Глок обиделся на мое замечание.
– Ладно.
Жаль, нет мачете или топорика, ими махать привычнее. Но и этот малыш неплох. Вдруг мой взгляд останавливается на чем-то необычном.
– Что за хворь?
– Могу продемонстрировать, – улыбается гнилыми зубами продавец.
– Валяй.
– Все просто, – шамкает Глок, – это нож с механизмом выбрасывания. Крепится на запястье с внешней стороны руки, скрывается под рукавом. Вот этот шнурок соединен с кольцом на пальце, сгибаешь руку вот так…
Глок подкрепляет слова делом. С тихим щелчком нож выскакивает из рукава. Эффектно!
– Можно поставить на предохранитель, – продолжает старик. – Вот так, тогда почем зря не будет вылетать при движении.
– Дай погляжу поближе. Забавная штука. Сам мастерил?
Разглядываю механизм, проверяю его на своей руке. Работает!
– Племянник. Он у меня толковый.
Два ножа плюс старенький «макаров» обходятся мне в двести пятьдесят патронов. Расстаемся довольными друг другом.
Покинув палатку торговца, жму руку Борману и Джаббе, отказываюсь от предложенного транспорта и скрываюсь в темном жерле туннеля.
– Мир тесен, судьба сведет еще, – говорит на прощание главарь бандитов, а я ловлю себя на мысли, что, может, он и бандит, но намного честнее лживого прохвоста Веденеева. Потому Глава Конфедерации и покинул наш бренный мир. Заигрался!

Станция Печатники 

Вот уже два дня, как на Печатниках неспокойно. Данилов и другие сталкеры делают все, что в их силах, но мало кто знал о темных делишках Андрея Павловича, потому и вразумить народ сложно. С другой стороны, пик недовольства прошел: люди понемногу осознают свое положение, а на сталкеров они всегда привыкли полагаться.
На завтра назначены выборы на должность Главы. Кандидатов двое. Одного из них выдвинули сталкеры, и им оказался Иван. Данилов посопротивлялся немного для приличия и махнул рукой – нехай будет так.
– Если выберут, справишься? – спрашиваю я его на церемонии в память о погибших сталкерах Немове и Томилине, отправившихся в долгий поход к дирижаблю и отдавших жизнь за правое дело.
– Знаешь, я так долго держался подальше от всяких общественных дел, думал только о себе да о товарищах в рейде. А сейчас понимаю, что могу что-то изменить, наладить, сделать жизнь хоть немного лучше…
Одобрительно киваю.
А потом Иван толкает речь, вспоминает своих братьев по оружию и все хорошее, что с ними было связано, говорит о том, что нельзя допустить, чтобы эта жертва была принесена напрасно. Слова правильные и точные. Чувствую, если Данилова выберут Главой, из него выйдет толк. Чай, не кабинетный министр и не интриган, каким слыл Веденеев, этот будет служить верой и правдой, опираясь на других сталкеров.
В конце церемонии по заведенному издавна порядку на доске, висящей на стене туннеля, вырезают две новые фамилии – погибших всегда будут помнить, покуда жива станция. Отдельно Иван вспоминает и Мишу – пусть его имени не будет в списке, но паренек останется в сердце сталкера до конца его жизни.
На следующий день путем обычного подсчета голосов избирают Данилова. Голосование не тайное, никто не бросает бумажки в урны для голосования, лишь поднятые на общем заседании руки, и вуаля – новый Глава Конфедерации Печатников известен. Подавляющее большинство – за Ивана. А впереди – долгая и кропотливая работа, выстраивание отношений с соседями и забота о людях, которые доверили ему свои жизни.
– Поздравляю, – я жму руку победителя, – они избрали достойного. У тебя все получится.
– Ты как? – спрашивает он. – Останешься с нами?
Отрицательно мотаю головой:
– Засиделся я у вас. Пора в путь.
Данилов понимающе кивает и улыбается.
– Свободному волку тесно в клетке?
– Еще как! Пора проветрить голову.
– Знаешь, без тебя я бы не вернулся обратно. Только представь, какой путь мы проделали!
– Оставь ты эти сантименты, – хмыкаю я. – Или собираешься порыдать у меня на плече в момент прощания?
– Ну ты, язва!
– Позаботься о «Мурашке», – бросаю напоследок я, – такому добру нельзя пропадать, – и разворачиваюсь спиной к новоиспеченному Главе.
– Ямаха, аккуратнее на дорогах! – летит мне в спину.
Я, не обернувшись, показываю ему средний палец. Данилов смеется. Краем глаза замечаю среди палаток знакомое лицо, внимательно наблюдающее за мной, но когда поворачиваю голову, то никого там уже не обнаруживаю. Показалось?

Глава 6
Встреча

На улицах Москвы 

Наверху моросит дождь. Вестибюль станции Печатники остался позади, медленно передвигаюсь по блестящему от влаги неровному асфальту, стараясь обходить лужи, сипло дышу через респиратор. Хватит с меня приключений! Прочь из Москвы! Пока не знаю, куда, но надо отсюда сваливать. Вот только доберусь до своего байка и рвану подальше из мертвой столицы. А разборки за власть меня уже достали. Что в Волгодонске, что в Калуге, что здесь, в Московском метро – одно и то же. Сферы влияния, захват власти, интриги – тьфу! В печенках уже сидит.
Улица Гурьянова утопает в зелени, она повсюду: в скверах и на бывших газонах, пробивается из выбитых окон гниющих машин, опутывает покосившиеся фонарные столбы, лезет из трещин на асфальте. Сейчас все это многообразие имеет самые различные оттенки: от светло-зеленого или желтого до почти черного. Некоторых растений стоит опасаться, это я давно уяснил. Вот, например, прямо по курсу остов просевшего мятого «Икаруса» обвил ядовитый плющ. Я знаю, что он способен плеваться шипами из своих распустившихся цветков черного цвета. Эти шипы очень тонкие, но легко протыкают ОЗК и парализуют человека почти моментально. А вон там, вдали, притаился одуванчик. Он как раз цветет по осени и не имеет ничего общего с теми безобидными цветочками в прошлом. Его споры проникают даже сквозь респиратор, забираются в дыхательные пути и там прорастают. Если вдохнул – уже ходячий труп.
Я огибаю хоккейную коробку, обнесенную дырявой металлической сеткой, сворачиваю за накренившуюся девятиэтажку со стенами, покрытыми трещинами. Здесь, на Шоссейной улице, ведущей прямиком к наземному вестибюлю станции метро Печатники, прячется «ракушка» с моим байком внутри. Вот и она, с виду нетронута. И растяжка на месте. Аккуратно снимаю ее, ползет вверх ржавая жестяная дверь. Привет, мой стальной друг! Кажется, прошла вечность. Да и вообще в последнее время мы стали реже видеться. Ну да ничего, наверстаем!
Заправляю бак – топливом меня заботливо снабдил Данилов, прячу канистру с остатками в багажник, и тут за спиной звучит:
– Тебя несложно найти, ты оставляешь слишком много следов!
Резко разворачиваюсь, глаза скользят по останкам авто, сваленному в кучу строительному мусору, густым кронам деревьев. Что за наваждение? И тут я замечаю его – от бугристого ствола в два человеческих обхвата отделяется тень и материализуется в моего старого знакомого. Змей! Он вразвалочку приближается ко мне и застывает, не дойдя трех шагов. Готов поклясться, что под маской шпион нагло ухмыляется. Взгляд – злобный, торжествующий.
На крыше двухэтажного торгового центра через дорогу понемногу собираются зрители. Пернатые друзья внимательно смотрят на двуногих, прикидывают, по клювам ли им добыча. Хорошо, что не птеры, эти птички поменьше размерами будут. Под проливным дождем крылатые создания нахохлились и выглядят недовольными.
– Надо же, – я стараюсь говорить спокойно, – сколько лет, сколько зим! Здравствуй, Змей!
– И тебе не хворать, – мой противник хмурится, между его бровей пролегает глубокая морщинка. – Долго же ты бегал!
– Было бы от кого. Как там твой хозяин поживает?
Формулировка вопроса Змею явно не нравится.
– Слышь, у меня нет хозяев. Только работодатели, которые мне платят.
– От того, что ты называешь это иначе, суть не изменится. Чего тебе нужно?
Змей нетерпеливо переминается с ноги на ногу, словно чего-то ждет.
– Ты слишком много задолжал Сычу, а долги нужно возвращать.
Фраза откровенно меня веселит.
– Уж не ты ли собрался выбивать из меня долги?
В тот же миг в руке Змея появляется пистолет, черное дуло смотрит мне в грудь.
– А ты считаешь я не смогу?
– Если бы ты хотел меня убить, то не тянул бы время. А то я тебя не знаю, Змей! Мы с тобой какое-то время были по одну сторону баррикад.
– Только кто-то стал предателем, – перебивает меня он.
– Ты знаешь только одну сторону медали! Уйди с дороги, по-хорошему прошу!
– Знаешь, пожалуй, я подожду, пока ты попросишь по-плохому, – хмыкает в ответ Змей.
Я знаю, что мой противник никогда не слыл трусом, да и убивать он умеет. Правда, чаще всего нападая из засады на ничего не подозревающих людей. На его совести трупов, наверное, не намного меньше, чем на моей. Тут не классическая борьба добра со злом, не деление на черное и белое. Наши души давно заблудились в сумраке, и в этом соперничестве выживет сильнейший или хитрейший.
Внезапно с улицы доносится грохот. Он нарастает, источник шума быстро приближается. Я готов поклясться, что Змей улыбается, слыша этот шум. И мне становится ясно, чего он так тянул. А скоро я вижу и источник этой какофонии. Изумлению моему нет предела: по улице, сметая ржавые автомобили, несется огромный рыжий зверь. Ба, да это же Пушистик! Такую тварь нельзя спутать ни с чем другим! А за ним… Мутант впряжен в нечто вроде колесницы – крохотную легковушку-кабриолет «Смарт», в которой сидит Сыч собственной персоной. Держа в руках вожжи, он подгоняет своего питомца.
Надо действовать. Я вижу, что Змей, впечатленный увиденным, также отвлекся, дуло пистолета смотрит немного в сторону. Этого оказывается достаточно – прыжок, и я рядом со шпионом. «Смит-энд-Вессон» входит Змею прямо в глаз, я выдергиваю нож, влетаю в «ракушку» и завожу байк. Счет идет на секунды: импровизированная колесница, запряженная Пушистиком и управляемая Сычом, уже совсем рядом.
Напуганные птички на крыше разлетаются в разные стороны. Ланфрен-ланфра… лети, моя голубка… Куда же вы, дети неба?
Вывожу байк на улицу. Двигатель ревет, когда я, выкручивая руль, объезжаю лежащий на боку и разорванный почти пополам джип. Слышно, как сопит Пушистик, что-то кричит мне в спину Сыч, затем раздается грохот, и джип, который я только что объехал, отлетает в сторону, сносит останки автобусной остановки и врезается в дерево. От удара сыпется влажная пожелтевшая листва, разбегаются прочь, попискивая, маленькие зверьки, скрывавшиеся в ней до поры. Бросаю стального товарища в вираж, визжат шины, я едва-едва избегаю столкновения со смятой машиной, «поцеловавшей» фонарный столб.
Стучат пули, прошивают ржавое железо вокруг, вгрызаются в асфальт, выбивают щепки. Нелепая и счастливая случайность, что я еще жив. Клацают зубы Пушистика, зверь рычит и не отстает. Что для него все эти преграды на пути? Картонки, поставленные на пути у самосвала. Под его напором все гнется, ломается, разлетается в стороны. Если эта тварь меня догонит, то просто расплющит об асфальт, вдавит и не заметит. Или разом проглотит, выплюнув изжеванную одежду.
Сыч азартно гикает, выкрикивает проклятия. Главарь рейдеров испытывает азарт погони, адреналин толкает его вперед, рука без устали хлещет кнутом, подгоняя Пушистика. Я не вижу его лица, но легко могу представить, как горят его глаза. Для Сыча весь мир сузился до одного меня: нужно поймать, растерзать, уничтожить ненавистного байкера на «Ямахе».
Несусь почти на пределе скорости, каждую секунду рискуя не вписаться в поворот или врезаться во что-нибудь, но Сыч с Пушистиком и не думают отставать. Если бы не запруженные улицы, если бы мне не надо было то и дело лавировать между препятствиями! А для этого рыжего танка все нипочем.
Шоссейная улица виляет, причудливо выгибаясь. Мимо проносятся склады и гаражи, из которых местные сталкеры уже давно вынесли все полезное. Может, нырнуть в спасительную густоту сквера слева? Но кто скажет, что я не застряну в близко поросших друг к другу деревьях.
Заболоченная местность и остатки железной дороги тянутся вдоль улицы – туда тоже не свернуть, не проскочить – велик риск увязнуть. На путях навсегда застыл покореженный тепловоз, его облюбовали какие-то мохнатые существа, которые сейчас скачут по крыше, выпрыгивают из окон, носятся по небольшой насыпи, ныряют под вагоны, наполненные щебнем.
«Ямаха» рычит, не сдается. Стекло над рулем заляпано мелкими брызгами, летящими из-под переднего колеса – червоточины грязи немного ухудшают видимость и не сразу смываются моросящим дождем, поэтому приходится слегка поднимать голову, чтобы внимательнее следить за дорогой. Шоссейная улица – практически бездорожье: вся в выбоинах, ухабах. Байк скачет по ним, трясется, не дай бог угодить в глубокую ямку – они все сейчас заполнены водой, и не поймешь сразу, насколько опасны. Движок пока не подводит, мчит меня вперед, толкает с бешеной скоростью, не жалуется на резких поворотах. Но надолго ли хватит его и меня?
Покинутые супермаркеты, разворованные рынки, торговые ряды и автосервисы – все сливается в сплошное серое полотно. Все новые и новые пули высекают искры совсем рядом, в опасной близости, рикошетят от фонарного столба, который я только что объезжал. Хорошо, что я постоянно маневрирую, да и Сыч в движении и вряд ли способен стрелять точно. Но шальная пуля может и зацепить, угодить в неприкрытую спину и оборвать мою жизнь вместе с этой сумасшедшей гонкой. Или попасть в байк, а это равносильно попаданию в меня.
Хорошо натренированные рефлексы надежнее, чем удача, это я давно уяснил, но и без везения сейчас не обойтись. Может, я подзадержался на этом свете, и настала пора платить по счетам?
Шина грузовика вырастает на пути незаметно, когда я огибаю очередную застывшую машину. Приходится резко тормозить и уводить байк в сторону, хоть и не без труда, но я все-таки удерживаюсь в седле, хотя драгоценные секунды потеряны. Пушистик моментально настигает меня, я слышу злобные выкрики Сыча, подавшегося вперед в своем чудном транспортном средстве.
Оглядываюсь через плечо, и в этот момент рыжий зверь пригибает голову к земле и бодает меня твердокаменным лбом под заднее колесо байка.
Падают в этой жизни все, просто потом кто-то встает, а кто-то уже не может. Всего два колеса отделяют байкера от неба.
Мой байк заносит, он отрывается от земли и врезается в стоящую поодаль маршрутку. Я едва успеваю убрать ногу, иначе перелома бы не избежать. Но все равно больно шлепаюсь на асфальт рядом с рухнувшим стальным конем. Моя гонка подошла к концу. В двух метрах встает на дыбы Пушистик. Сыч, как может, сдерживает его, орет «Назад!», но мутант, разгоряченный долгим преследованием, впервые не слушает приказов хозяина. Мутант делает рывок, его огромная лапа приземляется на мокрый асфальт там, где я был мгновение назад. Едва успеваю откатиться в сторону. Рыжий зверь недовольно ревет, клацает зубами. Он еще не остыл от этой сумасшедшей погони, и его злобе надо найти выход. И все же очередной окрик Сыча над самым ухом побеждает жажду крови. Пушистик застывает на месте, низко рыча и пожирая меня налитыми кровью глазами. Я не обольщаюсь, зная: шевельни Сыч пальцем, и его питомец порвет меня на части.
Глава клана Теней спрыгивает со своей колесницы и медленно идет ко мне. Не отводя взора от Пушистика, пытаюсь нащупать за поясом «макаров».
– Не это ищешь? – рейдер ногой пододвигает ближе к себе пистолет, валяющийся на асфальте. Значит, вылетел при падении. Зрачок дульного среза укороченного «калаша» Сыча, который тот держит одной рукой, заглядывает прямо мне в глаза. – Привет, мой дорогой! Давно не виделись!
– Пошел ты!
– Что такое? Не настроен разговаривать? Куда-то торопишься? – продолжает рейдер. – Обещаю, что не отниму у тебя много времени. Ты ведь знаешь, дружок, что по долгам надо платить? – палец на спусковом крючке опасно подрагивает.
– Жаль, не дотянулись руки до тебя тогда, – сокрушенно вздыхаю я. – Слишком много людей было между нами. А то на твоем горле появилась бы вторая улыбка от уха до уха.
– Да, Ямаха, ты не меняешься, – качает головой Сыч. – И потому твой путь сегодня прервется, а твой байк я заберу себе, в назидание всем остальным. Ты проиграл, Ямаха!
Пушистик ревет за его спиной, словно подтверждая слова хозяина. Дождь усиливается. Мне хочется закрыть глаза и расслабиться. Я знаю, что чудеса закончились. Сейчас в тело войдет раскаленный свинец и отправит мою душу навсегда бродить по царству мертвых. Когда-то это должно было случиться, и лучше умереть в расцвете сил, а не немощным стариком, покрытым язвами, медленно отравляющим себе сознание, ворчащим, недовольным и сожалеющим о прошлом… Черт, что за мысли?! Я ведь практически смирился с поражением! Нет уж, если мне и суждено умереть сегодня, то я встречу смерть, глядя ей в лицо!
Но что это? Черная точка в небе, стремительно растущая в размерах. Из-за льющего дождя плохо видно нового гостя. А гость-то не один! Вичухи! В количестве двух штук! Стремительно снижаются, заходят в пике, как штурмовики времен Второй мировой. Я срываю респиратор. Плевать на то, выстрелит ли Сыч сейчас, испугавшись моих резких движений, или чуть позже. Конец, похоже, у нас с ним будет один.
Но рейдер не стреляет, он удивленно смотрит на меня и не понимает причины моей улыбки.
– Я проиграл, – соглашаюсь я с ним, – но и ты не победил!
Сыч не понимает, прокручивает в голове мои слова, еще и еще раз. Кривится. Глаза его становятся похожими на узкие щелки. А вичухи уже совсем низко. Кого они изберут своей первой целью?
Сыч видит мой взгляд, направленный ему за спину, мои округлившиеся глаза, и усмехается:
– О, нет, Ямаха, этим ты меня не обманешь! На такой трюк может попасться только зеленый пацан!
И в этот момент он слышит хлопанье крыльев за спиной. Вичуха проносится в метре над ним, но своей целью она выбрала не человека. Когти впиваются в холку прижавшегося к земле, вздыбленного Пушистика, а вторая вичуха когтит рыжего зверя в бок. На пару у них вполне достало бы сил унести даже эту тушу, если бы не «колесница». И все равно твари приподнимают Пушистика над землей. Тот рычит и визжит, дергается изо всех сил, и ему почти удается вырваться.
Сыч грязно ругается и отпрыгивает в сторону, чтобы и твари, и я одновременно находились в поле его видимости. Выпускает короткую очередь по ближайшей вичухе и, кажется, задевает своего питомца.
Вичухи на миг выпускают рыжего зверя из своих когтей, но не дают ему упасть – снова подхватывают, рвут на части прямо в воздухе. Пушистик скулит, орошая все вокруг темной кровью. Он не может извернуться и достать лапами до атакующих, а шея его слишком коротка для того, чтобы пустить в ход клыки, и они лишь бессильно клацают в воздухе.
Взбешенный Сыч разворачивается ко мне, но я, по-прежнему лежа на земле, умудряюсь выбить ногой «калаш» из его рук. Автомат плюхается в лужу, поднимая грязные брызги, но Сыч уже нависает надо мной с длинным охотничьим ножом в руке.
– Сдохни, Ямаха!
– Только после тебя!
Мое плечо пронзает боль, рука сразу же немеет и безвольно падает. Я с удивлением смотрю на торчащий из меня нож, пытаюсь отползти чуть дальше, но нога в пыльном ботинке припечатывает меня к асфальту. Я вижу подошву с налипшей грязью практически у своего носа, Сыч наклоняется, и я заглядываю в его наполненные злобой глаза.
– Тебе конец! – он пытается выдернуть нож, чтобы покончить со мной – вспороть мне брюхо или перерезать горло. Из раны в плече течет кровь, силы стремительно покидают меня. Сыч наклоняется ниже и наотмашь бьет меня по лицу, а затем еще раз. Снова дергает за рукоять, высвобождает нож и заносит его для последнего удара, который оборвет мою жизнь.
В этот момент из моего рукава с тихим щелчком выскакивает лезвие. Спасибо неведомому умельцу с Кожуховской, механизм срабатывает четко. Из последних сил я погружаю нож в ничем не прикрытую шею противника. Острое лезвие вспарывает яремную вену, и на меня льется кровь, смешиваясь с моей собственной. А затем наступает тьма.

* * *

Небо затянуто серыми тучами. На дальнем плане, у самой линии горизонта, проступают невысокие холмы, словно обведенные темным контуром. Будто художник послюнявил карандаш и прочертил четкие границы. Впереди, насколько хватает глаз, тянется пшеничное поле, колосья слегка покачиваются от душного степного ветерка. Идти вперед легко и приятно, босые ступни проминают мягкую землю, в душе царит умиротворение. Я медленно бреду, раздвигая руками пшеницу – та щекочет мои ладони, покалывает и поглаживает. Бескрайнее желтое море вокруг. На западе тучи чернеют, собирается дождь. В этой духоте он бы явно не помешал. Снимаю потертую косуху и закидываю ее на плечо.
– Как думаешь, долго нам еще идти? – приятный женский голос льется словно музыка.
Я поворачиваюсь влево и улыбаюсь. Кристина ступает мягко, по-кошачьи, не шуршит, как я, старается не приминать колосья пшеницы. Черные волосы перетянуты ярко-синей лентой, она смотрит вперед, сосредоточенно и внимательно, вглядывается в горизонт. Я любуюсь ее выступающими скулами, слегка раскосыми янтарными глазами.
– Вот бы идти так целую вечность!
Кристина кивает.
– Да, но скоро пойдет дождь.
– Пусть, пусть прольется вода! Пусть вымочит нас до нитки!
– Ты чего такой?
– Какой?
Она пытается подобрать слово и не может, в итоге машет рукой, сдавшись.
Мы идем, взявшись за руки, два корабля в желтом море, нашедшие друг друга и больше не желающие расставаться ни на секунду. Два островка счастья и надежды.
– Мы ведь больше никогда не потеряем друг друга? – Кристина с надеждой заглядывает в мои глаза.
Крепче стискиваю ее ладонь.
– Я бы этого не хотел.
Немного помолчав, спрашиваю:
– Помнишь, я как-то рассказывал тебе одну теорию?
– Какую именно?
– Про информационное поле. Будто люди – это что-то вроде компьютеров, а наше сознание – это бессмертная программа, часть этого поля. Если следовать этой теории, то мы никогда и не расставались.
– Не умничай, ты знаешь, о чем я.
Я улыбаюсь. На небритую щеку падает первая тяжелая капля.
– Красиво здесь, – я в очередной раз оглядываю пейзаж.
– И на душе спокойно, – добавляет она.
Мы бредем долго. Дождь все никак не начнется, лишь редкие прохладные капли падают на плечи и макушку. Холмы остались позади, их пологие склоны, покрытые редкой травой, не стали препятствием на нашем пути. За ними взгляду открывается извилистая река, петляющая в степи, словно змейка, спасающаяся бегством от птиц. Ноги – все в пыли, но это не та пыль, которой нужно опасаться. В ней не таится ничего дурного, ею можно дышать без риска для жизни. Здесь все по-другому, все не так, как было раньше.
Память воскрешает образы. Серьезный Мишка, потерявший практически все, но не опустивший руки, спасающий абсолютно незнакомых ему людей; школьный товарищ Антон с растерянным лицом; честный мужик Лёша, предводитель Сынов Сопротивления; многочисленные бойцы Республики, «Атоммаша», калужцы и прочие. Они все должны быть где-то здесь, по другую сторону. Как я и Кристина. Успокоившиеся, наслаждающиеся безмятежностью, никуда не спешащие, ни от кого не убегающие. Так и должно быть.
Мы спускаемся к реке, идем вдоль ее русла. В мутно-зеленой воде плавают водоросли, расходятся круги от взмахнувших хвостом рыб, кое-где из воды торчит редкий камыш. По песчаному берегу идти легко, а сзади, на влажном песке, тянется цепочка наших следов.
На берегу, среди длинных острых стеблей осоки, прячется Аксинья. Притаилась на одиноком камне, застыла в ожидании. Она провожает нас долгим томительным взглядом, пряча за спину букет уже увядших багряно-черных тюльпанов. Улыбается, только вот глаза у нее недобрые, ледяные. Но у ведьмы уже нет былой власти, и я буквально чувствую ее злобу, не нашедшую выхода. Она бессильно следит за нами, пока мы не скрываемся за поворотом резко вильнувшей в сторону реки.
А мы идем и идем все дальше. Туда, где солнце выглянет из-за туч и подарит нам свое тепло, где нас встретит пламенеющий закат. По воспоминаниям – навстречу покою.

Вместо эпилога

Где-то в дороге 

Когда смотришь на дорогу, кажется, что она бесконечна, но это не так. У всего в жизни есть начало и конец. Мой конец, видимо, еще не пришел. Может быть кто-то наверху бережет меня, и я должен выполнить какую-то цель. Я почти умер, почти растворился в вечности, видел безмятежные сны. Но суровая реальность выдернула меня обратно.
Меня так и нашли на мостовой – истекающего кровью, в беспамятстве, придавленного мертвым главарем рейдеров. Жизнь едва теплилась в моем истерзанном и уставшем теле. Как странно, что меня не добили на месте и не присвоили байк с личными вещами. Я представляю себя на месте своих спасителей: что бы сделал я сам, увидев полумертвого мужчину? Допускаю мысль, что оборвал бы его страдания, и обобрать не побрезговал. А эти сталкеры притащили беспамятного чужака на станцию Текстильщики, где местные знахари помогли ему выкарабкаться.
Провалялся я у них больше недели, меня подлатали, почти вернули первоначальный вид. Что с того, что появилась пара новых рубцов на теле? Говорят, шрамы украшают мужчину. А затем я покинул тихую мирную станцию, оставив полсотни патронов за заботу.
И вот под колесами серо-черной полосой змеится асфальтовая дорога, ревет движок, и я снова ощущаю себя вольной птицей, расправившей крылья по ветру. Сколько мне отмеряно еще бороздить бескрайние просторы?
Оглядываюсь вокруг. Кто может похвастаться сейчас тем, что видит эту красоту почти каждый день? Единицы. И я из их числа. Осыпающиеся, влажные после дождя листья, причудливые овраги, поля, сплошь заросшие вымахавшим в рост человека бурьяном, покосившийся телеграфный столб, облюбованный мутировавшими стрижами, не торопящимися улетать в теплые края, одинокая кривая калитка, чудом оставшаяся висеть на одной петле, и даже истлевшее пугало на почерневшей гнилой палке, прислоненное к накренившейся стене домика без стекол. Во всем этом есть красота – местами первобытная, местами пугающая, местами чужая. Но все же она лучше, чем серые прокопченные стены подземелий и отсутствие дневного света.
Как попадется какое-то убежище, надо остановиться. Недавно заметил, что немного сопливит между цилиндром и картером, будто масло протекает, а оно нынче и так дефицитное. Как говорил один хороший человек: «Мотоцикл не течет маслом, он просто помечает свою территорию». Позади остался поворот на Тулу – туда я не рискнул заворачивать. Впереди по курсу село с забавным названием Кукуй, наверняка раньше любили хохмить по этому поводу. Там, на Садовой улице, живет чудной мужичок, владеющий мастерской. У него можно будет задержаться на пару дней, помыть и перебрать байк.
А пока мимо проносится еще одно безымянное село. Сколько их на карте таких, брошенных, зарастающих лесом, исчезающих с лица земли? И тут я замечаю между двумя домиками, почти провалившимися под землю, сгорбленную фигуру. Приглушаю двигатель, сбавляю обороты, готовый к любым неожиданностям.
Облокотившись на стену дома, мужик пытается отбиться от волколака. В руках он держит кривые вилы, которые выставил перед собой, как преграду. Зверь ранен, – видно, пару раз человек все же задел его бок, – но отступать и не думает. Раненый зверь опасен вдвойне! Как странно, что рядом нет его сородичей – обычно одиночки попадаются редко, эти животные чаще ходят стаями.
Резко торможу, выдав настоящие грязевые фонтаны из-под колес, ставлю байк на подножку у разросшегося колючего куста на обочине, слезаю. На ходу расстегнув косуху, снимаю ее и наматываю на левую руку. У меня есть свои счеты с этими тварями. Сдергиваю респиратор с лица и издаю пронзительный свист, на который разом оборачиваются и мужик, и волколак.
– Иди сюда, собачка!
Волколак скалится, обнажая желтые неровные зубы, утробно рычит. Он, кажется, решил, что перед ним более легкая добыча, а с виду так вообще безоружная – в моих руках ничего нет, даже завалящей палки.
– Ну же! Фьють! – снова свист, после которого волколак делает первый шаг в мою сторону.
Мужик, видимо, совсем растерялся, и вместо того, чтобы ударить зверя вилами с тыла, просто наблюдает за происходящим. Он изрядно потрепан, одежда превратилась в лохмотья, глаза глядят затравленно. Ладно, он мне не помощник, не стоит на него сейчас отвлекаться.
Через секунду волколак бросается вперед. Мощные ноги толкают гибкое сильное тело в воздух, прыжок завораживающе красив и опасен. Выбрасываю вперед руку, обмотанную курткой, зубы смыкаются на ней, силясь перекусить преграду, но не тут-то было. Мы опрокидываемся в траву, волколак треплет мою руку, пытаясь добраться до плоти, течет слюна и горят злобой глаза твари. Тихий щелчок, и через мгновение лезвие уже кромсает зверя, оставляя глубокие раны на его теле.
Вот и все. Наверное, залитый кровью волколака, я страшен, потому что, когда я встаю, мужик шарахается, налетает на стену домика, чертыхается и принимается тереть ушибленный бок.
Качаю головой с укоризной:
– Что ж ты ему вилы в зад не воткнул? Я для чего его отвлекал? Или соображалка плохо работает.
– Извини.
– Ладно, забыли, – я машу рукой. – А ты что, заблудился, что ли? Чего с вилами шастаешь в одиночку? Не лучшее оружие по нынешним временам.
– Да я живу тут недалеко, в Арсеньево, – спасенный замолкает на полуслове, опасаясь, что сказал лишнее незнакомцу.
– Не бойся, не нужен мне твой дом. Из любопытства спросил.
Пристыженный мужик тут же исправляется:
– Так, это, айда к нам в гости? Накормим, напоим…
– Заманчиво, но откажусь. Дальше двигаться надо. Сам-то дойдешь?

* * *

Свинцовые тучи на западе окрашиваются в багряно-красное. Кричат вдалеке птицы, переговариваются между собой. Я смотрю, как мужик, так и оставшийся безымянным, уходит прочь. Вскоре его поглощает высокая трава, и о недавнем происшествии теперь напоминает только оскаленная морда волколака с остекленевшими глазами, торчащая из примятых зарослей.
– Чего скалишься? Надо уметь проигрывать, – говорю я ему и иду к остывшему стальному товарищу, поджидающему меня у дороги.
А любопытно получилось. Несколько месяцев назад мое путешествие начиналось почти так же, вот только в тот раз я чуточку не успел спасти какого-то бедолагу. Что ни говори, а все в этом мире циклично. И в том, что сегодня я «исправился», оказался в нужное время в нужном месте, мне видится добрый знак.
Скоро стемнеет, но ехать мне недалеко, даже по такой разбитой дороге от силы полчаса. Завожу байк, он фырчит, выплевывая сизые облачка дыма.
На станции Текстильщики я слышал, как обо мне рассказывали разные истории. Разумеется, не зная, что я и таинственный Байкер – одно лицо. Большинство из них были просто выдумками. Дескать, я продал душу сатане, и теперь в моем байке никогда не заканчивается бензин, а пламя из его выхлопных труб в один миг сжигает и человека, и мутанта. Еще говорили, что я бессмертен или, по крайней мере, не боюсь радиации, вместо головы у меня горящий череп… Какие только небылицы не выдумывает скучающий народ! Я непроизвольно улыбаюсь, когда вспоминаю об этом. Дожил! Скоро дойдет до того, что мною будут пугать детей. Или уже пугают. Может, я давно стал кошмаром, являющимся в снах.
В голову лезут воспоминания, запускают свои липкие щупальца в мой разум, выуживают из дальних закоулков все забытое, подернутое паутиной, покрытое толстым слоем пыли. Было ли ошибкой отправиться в родной город? Путешествие разбередило мне душу, после него я уже никогда не буду прежним. Что-то во мне сдвинулось, изменилось. Возможно, что-то умерло. С другой стороны, может, что-то и родилось? Кто сказал, что любые изменения к плохому? А-а, да что гадать! Время рассудит.
Кто же ты, Аксинья? Зачем появилась в моей жизни? Может, ты хотела мне поведать какую-то тайну, раскрыть страшный секрет? Может, я просто был не готов к этому знанию, и поэтому ты ждала. Неважно, существуешь ли ты на самом деле или только в моей голове, но у меня еще остались вопросы. И я возвращаюсь.

Здравствуйте, я – Виктор Лебедев, и вы держите в руках мою вторую книгу.
Я всегда мучительно размышляю, что же такого говорить в послесловии? Ведь все сказано там, на страницах книги.
Прошло немногим больше года, когда в серии «Вселенная Метро 2033» вышел мой дебютный роман. И вот, как и обещал, я возвращаюсь со вторым романом.
Сложно ли было писать? С одной стороны, полегче, ведь появилось больше уверенности в собственных силах. С другой – сложнее. Мне очень хотелось, чтобы на карте «Вселенной Метро 2033» появился и мой родной городок. Ведь там тоже должны были выжить люди! И вот моя мечта осуществилась – вы держите книгу в руках.
Тяжело ли писать про разрушенный родной город? Да, бесспорно. Но я верю, что все описанные ужасы останутся лишь на бумаге.
О чем же роман? О человеке, бросившем вызов всему свету, наплевавшем на опасности и несущемся вперед наперегонки с ветром под рычание своего байка. У главного героя свой кодекс чести, свои правила. Он с завидным упорством бросается на преграды, не сдается, с легкостью отнимает жизни людей, но старается не оглядываться назад, на свое прошлое, пока судьба сама не бросает его в омут воспоминаний, выдумывая непростое испытание. Справится ли с ним байкер? Об этом вы узнаете, когда прочтете книгу.
На страницах вы встретите и старых героев, но рассказывать подробно об этом я не буду, вдруг вы так же, как и я, первым делом читаете послесловие. Могу сказать одно: книга получилась драйвовой, героям пришлось немало попутешествовать и повоевать, преодолевая самые разные препятствия. Надеюсь, кому-то приятно будет увидеть и отсылку к рассказу «Плесень», изданному в сборнике рассказов «Сказки апокалипсиса» в нашей родной «Вселенной».
Очень хочется верить, что роман получился достойным. Но так ли это, скажет читатель.
Ну и по традиции закончу словами благодарности тем людям, без которых роман не увидел бы свет. Огромное человеческое спасибо:
Дмитрию Глуховскому и Вячеславу Бакулину, без которых не было бы моих книг;
моей жене, музе и главному критику Марии, теперь уже Лебедевой;
Илье Яцкевичу за чудесную обложку;
Леониду Добкачу и Илье Волкову за отличные карты; а также друзьям и всем, кто меня поддерживал: Ольге Швецовой, Анне Калинкиной, Кире Иларионовой, Ирине Барановой, Константину Беневу, Андрею Гребенщикову, Никите Караулову, Игорю Осипову, Сергею Семенову, Юрию Харитонову, Татьяне Живовой, Станиславу Богомолову, Алексею Ионову, Савитри Пинягиной, Виталию Калязинскому, Дмитрию Ермакову, Виктору Тарапате, Никите Нефедову, Павлу Крутченко, Татьяне Станчук, Марине Бугаевой, Жене и Ирине Нищерет, их дочке и моей крестнице Варе, Виктору Нищерет и Ольге Ульяновой, их детям – Ване и Кириллу, Сергею Исаеву, Борису Коротаеву, Роману Якимову, Маше Тюняевой и их маленькому сыну Сереже, Илье Рябчинскому, Люсе Иноземцевой и Виктору Хухлаеву, Нине Иноземцевой и Максиму Алешину, а также Саше Иноземцеву, Ларисе и Сергею Островерховым, Вере Семеновой, Алексею и маленькому Саше, Александре Озолиной; моей маме Галине и папе Роберту, брату Александру с женой Оксаной и их чудесным дочкам Соне, Варе и Агате, родителям Маши – Елене и Евгению Филипповым;
всем коллегам с работы;
моей кошке Веснушке, которая активно участвовала в написании романа, прыгая по клавиатуре и удаляя не понравившиеся ей моменты.
Привет родному городу Волгодонску! Душой и сердцем я всегда с тобой!
До встречи! Спасибо, что потратили личное время и прочитали роман!